Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

шпион, предлагавший английской королеве Елизавете безумный план, как за небольшие капиталы завладеть Россией, пленить Ивана Васильевича Грозного с сыновьями, запереть их в клетку и возить по Европе, как диких зверей. Елизавета от этой затеи отказалась, и Штаден в короткое время как толмач втерся в доверие к московскому царю, пошел с Грозным в поход на Новгород, там пограбил купцов и с несколькими возами добычи вернулся в столицу, оттуда подался к Белому морю, прослышав о Златокипящей Мангазее, и стал сыскивать в дальний город потаенные пути с намерением продать дорогу в Мангазею английским купцам.

Помогли, нет украденные у поморов сведения бриттам и саксам, но их красивые, изукрашенные бриги и корветы дошли только до Вайгача и Шараповых Кошек, а там благополучно завязли в торосах и многие затонули у островов, унося с собою несчастных матросов. Неизвестна и судьба авантюриста Штадена, куда-то пропавшего с Мезенских и Печорских берегов. Вильям Баренц решил, что открыл в походе неизвестные острова. Архипелаг назвал Шпицбергеном («острые горы»). Хотя поморы столетиями называли ту землю Грумантом, а мезенских зверобоев – груманланами, а на их походной карте два главных острова Груманта были обозначены, как «Большие Буруны и Малые Буруны» от невыносимого дьявольского грохота во время торошения льдов, нарушавшего безмолвие океана в осенний сезон торошения льдов. Стамухи высотою в десятки и сотни сажен выползали из глубин океана, как диковинные адовы существа (гигантские раки), во мраке ночи и наседали друг на друга с жутким визгом, притираясь ребрами, выстраивали себе стеклянные дворцы.

А Новая Земля к тому времени уже лет восемьсот, а то и куда более, носила поморское название «Матка», на которой издревле промышляли мезенские поморы. А компас, по которому выстраивалось направление морского пути, назывался «Маточка». Баренц едва перенес долгую ночь, заболел скорбутом и, возвращаясь домой в Голландию, умер в пути с убеждением, что сделал величайшее открытие. Хотя возле становища на северной оконечности Матки, где зимовала экспедиция Баренца, были издалека видны древние поморские избы, амбары, вешала для белушьих неводов, останки кочей и лодей и огромные, в две сажени, «оветные кресты», указывающие путь на север и на восток. Но становье не было занесено на карты, в западные синодики, бухгалтерские ведомости, не упоминалось в летописях и королевских документах, значит, никто тут и не бывал, и Баренц явился как бы первооткрывателем новых земель.

Хотя в те времена море, по которому плыл Баренц, уже называлось на картах Скифским морем, а океан – Скифским ледяным океаном. И меня постоянно удручает, что современные ученые-псевдоисторики не только невежественны, но и совершенно лишены национального чувства, подчиняясь протестантским законам: что успел схватить – то твое; словно бы наши косорылые, перестроив душу на иноземный лад, что и случилось при Петре I, скоро утратили совесть и почтение к предкам, не имеют своей родины, с легкостью отдают извечные русские земли, приобретенные огромным усилием и мужеством, под «первородство» угро-финнов, пришедших с Алтая к Скифскому океану лишь в начале второго тысячелетия…

Леруа плохо учил русский язык, тем более совсем не знал быт и нравы мезенцев, их мужественный образ жизни, готовность переносить невыносимые тягости; русские скифы были особым сословием русского народа, истинные кочевники, тысячи лет хранящие русскую натуру, всегда готовые к подвигу и смерти; меж груманланами не поминалось, что утонули покрутчики, погибли товарищи-артельщики в море, друзья, отцы и братовья, но говорили из веку, как заповедано дедами: море взяло; «а море если кого берет, уже не возвращает обратно». На кресте выскребывали ножом: «На долгий отдых повалился», «Море – наше поле, оно кормит и поит», «Море – наш батюшко; кто в море не бывал, тот Богу не маливался». Нельзя было возноситься над Ледяным океаном, бахвалиться, но и не следовало падать ниц перед ним, кваситься, распускать нюни; Ледяной океан любит ровню себе, любит людей уважливых, сильных, отважных, решительных, исполненных мужества, работников, лишенных робости…

И как понимание Груманта мезенским или кольским помором отличалось от слащавых песнопений сладострастного городского обывателя, не понимавшего таких сложных отношений человека с Богом, природой, могучим океаном, перед которым вроде бы ты ничтожная тварь, но силой духа равен ему; поэт Федор Сологуб, питерский путаник, не мог проникнуться богатырской статью поморянина; ведь не в московских и петербургских каменных вавилонах хранились старины, сказания и богатырские былины, эта долгая история русского народа, а на берегах русского Скифского океана:

Грумант покрыт стеклянной шапкой,

Под этой шапкой так тепло,

Что у девицы очень зябкой

Давно смущение прошло.

Что ей громады ледяные

И внешний ветер, и мороз!

Ведь стекла отразят сплошные

Разгул неистовых угроз.

Искусственное здесь сияет

Светило, грея дивный сад,

И роза здесь благоухает.

И зреет сочный виноград.

Где мирт вознесся горделиво

На берегу прозрачных вод,

Нагие девы нестыдливо

Ведут веселый хоровод.

Я представляю, какие бы чувства овладели Федором Сологубом, если бы, находясь на зимовке на Груманте в крохотной разволочной избушке в долгую, в четыре месяца, непроглядную ночь, в бесконечную тоскливую вьюгу, к нему бы явилась красавица Знобея, девятая сестра грумантской Старухи-Цинги, и заползла бы к нему под овчинное одеяло. Из-под его пера родились бы, наверное, совсем другие строки.

И если бы записал рассказ зимовщиков о их злоключениях не француз Леруа, а Федор Сологуб, то, наверное, сочинил такое же поверхностное описание, где все было придумано и слащаво, хотя и написано образованным городским обывателем, знающим, что такое ружье и пороховой заряд. А главным бы героем стал очередной «недотыкомка» уже с Поморья. Приближался 1905 год, и большинство питерской интеллигенции тяжело болела не только скепсисом, но и отсуствием национального чувства, веры в особость русского народа, в его великое прошлое, впала в глум, в чужебесие; вот и не восхитился Питер подвигом поморов, не изумился его характером, не совершил из этого исторического случая примера для подражания в народе, тогда бы о полярной драме знали во всех уголках страны, изучали бы этот подвиг в школах, и сама минувшая история встала бы рядом и послужила полноте русского сознания. Но увы, либералы уже захватили «почту, газеты, телеграф и банки», и драма, случившаяся на Груманте, изданная крохотными тиражами, канула в нети, утонула, не всколыхнув русскую нацию средь либерального «шумного бала Питера и Москвы».

Леруа не только переврал древние родовые фамилии мезенских мореходов, уходящие на многие столетия в глубь русской истории, но и нарушил, не обьясняя, читателю