Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

придет «она». За волоковым окном скрипел снег, хлябала в кожаных петлях уличная дверь, кто-то рвался в окно, пролезал с крыши в жило. Проня читал непрерывно «Господи, помилуй нас грешных» и обметывал крестами углы зимовейки. Он крепко верил в силу креста. За стенами раздавались девичьи голоса, иродовы дочки пытались петь, дико хохотали, порою пугливо замирали, прислушиваясь, когда Пронина молитва больно ушибла им в груди. Проня больше не стерпел диких выходок, зарядил мушкет и дважды выстрелил в волоковое окно, не пожалев зарядов.

Девки завизжали, кинулись наутек, и только когда на воле стихло, Проня приотодвинул Пётру к стене, сам улегся с крайчику лежака, еще сонно прислушиваясь к заливистым стенаниям вьюги в пятнике…

Наутро двинулись по кулемнику в сторону Магдалины. До становья десять верст. Взяли в ловушках двадцать черных песцей и ни одного белого. «Чудо-то какое… Одни черные… звери ти». Петруха не отзывался, брел, слепо уставясь на носы кунд (широких охотничьих лыж, обтянутых лосиными камусами), изгорбившись, едва тянул чунки. И жалко бы «зуйка», а куда деваться? В дикое место попали, и надо все пережить… Проня Петру коли нанялся в няньки – надо терпеть. На полпути повернули обратно к караульне.

«Вадит, Пётра, крепко взялась за тебя Знобея, оснимывает шкуру. Люб ты ей, сынок… Бережет по какой-то нужды “нечистая”, знать, спускать от себя не хочет. А ты не поманывайся, малой, не клонись под нее, – нудил Проня, разгребая из-под снега кулемки, подновляя в ловушках приваду. – Ты мужик или раздевулье? Стой на своем… Бывало, и меня ломала эта дрянь окаянная. Ну а как? Всяко век-от наживессе: с коровой и без коровы… Чего стоишь-то? Работай давай, трудись. Мужество надо иметь к такой жизни… Крепись, сынок. Завтра в другой угол побредем… Ишь, вот, засветало на улке, засветало, Господи, помилуй… Ночи конец, солнушко выпросталось. Сколько радости-то, братцы мои. – Проня поклонился на юго-восток, где по его разумению стоял монастырь. – И вам, Зосима и Савватий, соловецкие исповедники, русские богатыри, мое благодаренье. Только вашими молитвами и живем…»

* * *

К утру Петруха пропотел, согнал лихоманку, всю ночь бился, спать Проне не давал. Сполз «зуек» с лежбища, взгляд осоловелый, испуганный, оставаться в зимовейке отказался, хотя ныло в груди, Макаль часто скашливал, косил водянистым взглядом, будто что-то искал потерянное, но боялся на утрату наткнуться взглядом.

Привычно собрались на ухожье, но, прежде чем встать на лыжи, Прокопий обошел зимовейку, примеряясь к месту, где схоронить Илью Ермакова. Позвал Петруху к заливу. Остановились завороженные. По небу растеклись багровые заводи, отражаясь в воде зыбкими перьями. Вдруг послышалась визгловатая песня, стук весел о нашвы, заливистый смех: из огненного костра вылетел черный, густо осмоленный карбас, поравнявшись с артельщиками, замедлил ход. На корме мостилась страшная Старуха-Цинга с оскаленным зубастым ртом, на месте лица обугленный безволосый череп и белые, вылившиеся из обочий голые куриные глаза; на пяти лавках сидели с веслами десять красавиц – младших сестер Старухи, каждая из «завлекух» на загляденье, глаз не отвести. Пётра шарился взглядом по девицам, но Знобеи не увидел. Его схватила дрожь, и парень готов был бежать до карбаса по лосной воде, не замочив пимов, как, бывало, ходил Спаситель.

«Отваливай, сестры, здесь есть табака, ставка и кислая морошка, но нет нам поживы… У Знобеи с парнишкой своя игра. А со стариком не сладить нам», – крикнула Старуха-Цинга, и карбас стремительно делся с глаз, исчез в пламени утренней зари.

«Проня, дай стрельну в эту гадину! Ты что, ничего не видишь?» – вскричал в отчаянии Петруха, заливаясь слезами, вцепился в мушкет, висевший за плечом старика, пытаясь сдернуть.

«Успокойся, сынок. Они нас не трогают, и ты их не задей… Пойдем сбираться на Магдалину. Сменщики приедут, подберут в хозяйстве… А мы и так дивно пушнины взяли. Молодец ты, Петруха… Поедем давай домой, сынок».

15

На Петровщину артель Макаля съехала с Магдалины. Чего тянуть, когда все приспели, значит, пришла пора попадать в родные домы. Что упустили за год, не поднять напоследях, как ни спеши. Да и погода торопила, и покрутчики зацинготели, трудно далась зимовка. Вот и кормщик Макаль с хрипом, тяжело дышал, часто скашливал и жаловался на грудь. Подгадали спутний ветер, быстро собрались и подняли якоря. Артельщики сели на греби, пока не вытянулись из губы. Прощай, Магдалина! Век бы тебя не знавать!

Еще не подняли паруса, на каменистую кручу, из-под которой струил родник, выскочила девка в черном повойнике с кустышками в белой льняной рубашке с алыми намышниками, темно-синем сарафане-костыче до лодыжек, и пронзительно завопила: «Петь-ка-а! Забери своего гаденыша!» Размахнулась, и свись какой-то белый кулек.

От безумного крика Знобеи, казалось, вздрогнул Грумант, посыпалась с гранитных круч ледяная труха, сникнул океан, споткнулся коч, будто налетел на потайной камень-поливуху, принакрытый морскою пеной. Гребцы бросили весла, замерли от неожиданности, ожидая небесной грозы. Макаль приобнял внука и решительно сунул его в казенку. Сверток со свистом упал на палубу, холстинка лопнула, из свертка выкатилось красное сморщенное существо, но не успело заблажить. Проня из Нижи подхватил дьявольский «гостинец» веслом и выбросил в набежавшую волну. Судно, круто накренившись на правый борт, непременно опрокинулось бы, кабы Прокопий Шуваев, зная об этой чертовщине, чуть замешкал бы и не спровадил проклятый «подарок» водяному царю…

Раздался пронзительный свист, и девка пропала с угора, как наснилась… Подобное случалось и на Матке, сказитель Проня из Нижи был тому свидетель, когда лишь одна капля крови попала на палубу, и пришлось ее срочно стесывать топором… Иначе пошли бы на дно.

…Только обогнули Грумант, поравнялись с островом Малые Буруны, навстречу идет лодья знаменитого кормщика – старовера с выговской пустыни Амоса Корнилова. Кормщик Макаль дал приветственную отмашку, брякнул в колокол, висевший на казенке, но спускать паруса не стал, не до разговоров, до Архангельска путь неблизкий, время тянуть некогда…

Пока-то проходили проверку на таможне, сдавали промысел хозяину судна – пушнину, оленьи шкуры, моржовые кожи и рыбью кость, белушьи и тюленьи юрки, да бочки с сырым салом возили на вытопку, да получали с богатени причитающиеся деньги, да сбрасывались на привальное по десятке ассигнациями в складчину на пропой в Соломбальской таверне, тут по рынку пронесся слух, дескать, старовер Амос Корнилов привез с Груманту трех пропавших мезенцев, сидевших на Малых Бурунах более шести зим… Корнилов не стал оставаться на промысел, а подхватил погибающих и заторопился обратно в Архангельск.

А случилось так, что Архангельский комитет сальных промыслов послал знаменитого кормщика Амоса Корнилова на Матку бить