Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

Заметелил ветеричко, хорошо, хоть не «ветришшо». Затопили каменку, при свете сальницы занялись ужной, свежевать песцов – обычные «кажноденные» занятия зимовщика.

«Если с утра пурги не будет, двинем на кулемник. – Проня хлестко задвинул волочильную доску на волоковом окне. – А там посмотрим, как дело пойдет… Может, и до Сретения останемся».

Петруха молчал, разделывая песцов, ловко работал ножом, обснимывал меха, сдирал с мездры лишний жир с мясом, разминал шкуры, распяливал на сушилах. И все у него ладилось как бы играючи, само собою, не выпадало из рук: уже настоящий работник вырос, не придерешься; все по уму, без суеты и лишних слов, только сопит, как щеня, да хлюпает носом. Сызмала надо учить морского работника жизни, строить человека, пока не закорел душою, не оброс мхом, не стал байбаком иль раздевульем, не ударился в лень и пьянь. Станет лежнем, присохнет задом к печи, покроется коростою безделья, исповадится бродить по бабам, напрасно растрясая семя, полюбит торчать у кабака – поздно станет лепить их него помора, ходока по ледовым пустыням.

Все реже слезился парнишка, все меньше гневался на Проню, терпел упреки и наказы, не пытался перечить и огрызаться, во сне уже не накрывался в душную овчину с головою, не пытался увернуть от унывной работы, не стонал, что плечи болят, руки крутит от зябели, а ноги – от замоки, словно был мальчишка обычной овощью, угодившей в зазимок, – значит, Петрухич убежал от блазни, уклонился от дьявольского искуса, приходил в ум. А однажды от какой-то шутки Прокопия Шуваева парнишко вдруг заливисто рассмеялся, ошалелым радостным взглядом повел по изобке, опрокинулся навзничь на нарах, задрыгал ногами в валяных отопках – и опытный зимовщик решил, что Петруха выскочил из цинги. А на Сретение, когда на Груманте всплыло из океана солнце и зародился наконец-то белый свет, приплыла на карбасе из становья Магдалина пересменка: слава тебе, Господи, перемогли долгую ночь и глубокую печаль, пересилили зловещую дружину царя Ирода.

В хозяйстве Рахманина нашелся и «оветный» поморский крест. Наверное, хозяин ладил для себя, живучи в одиночестве, иль собирался выставить на крутосклоне как напоминание мимо плывущим кораблям, что это извечная русская земля, стоит под великим царем, и чтобы не зарились на нее… (Мезенец Рахманин на несколько лет с Груманта снялся на Матку, где искал для Москвы серебро и медь: оттуда перешел на Печору, искал залежи меди; потом перекочевал на Обь, после в Восточную Сибирь, на Лену и Индигирку, стал виднейшим в XVII веке изыскателем ценных руд для царской казны. На Груманте он больше не появлялся.)

Поклонный крест для карбаска оказался великоват, в посудину не влезал, потому пришлось разобрать и пеньковой веревкой приторочить за корму, чтобы сплавить до главной разволочной хижи и поставить над могилою Ильи Ермакова. Стаскали в карбас пожитки: десяток оленьих шкур, два ровдужных мешка песцовых мехов, – из-за них пластались два месяца по ухожью – простились с артельными покрутчиками, столкнули карбасок на воду.

«Порочку не забыл?» – только и спросил Проня. «У тебя под ногами», – откликнулся парнишко и взялся за греби. Проня уселся в корму за правило, поближе к руке уложил мушкет и порочку – черпальный ковш на длинной ручке. Бормотнул, больше обращаясь к себе: «Без порочки в море беда; как падется взводенек, боковая волна – ну хлестаться через борт, тут недолго и до беды… Знай отливайся – такое дело… Ну, кажись, все взяли, ничего не позабыли? Святые соловецкие угоднички, помогите нам, грешныим… А ты, Пётра, молодец, у тебя два глаза-алмаза, ум золотой, а уши серебряные… И-эх, Петруха Макаль, ныне тебе сам черт не страшен. Молись пуще, чтобы все черти и змеи в исподы гор позалезали, да там бы и оставались на вечные времена. Слышь, нет, сынок?! Как придем на Мандалину, своему деду Макалю кланяйся в пояс и руки цалуй… Господи, прости грешнаго во веки веком».

Держите, христовенькие, путь на солнце; вот перемогли лютую ночь, как бы заново на свет народились. Вон выкатило солнушко на Сретение, как по заказу, глаза не терпят такого яркого света, очи вынимает из орбит. Как стеменится, поди, мороз напоследях ударит.

В январе морозы хорошо палили. Да и пурга не давала промышлять. А январские морозы с июльской жарой дружат. В январе померзли – в июле попотели. В январе больших морозов не было – в июле старики косточек не согреют. Так в согласии земля-мати и живет и нас худо-бедно кормит, не дает с голоду помереть.

Койбенцы – рукавицы из оленьих камусов – были хорошо просушены на печурке и сейчас ласково льнули к ладоням Петрухи. В походе морем главное руки и ноги не ознобить, когда на гребях идешь. Ко всякой мелочи привычка нужна, чтобы вросли в память, чтобы после не ссылаться на забывчивость; это в старости заведется в голове труха и все дельное само высеется, как бы сквозь сито. А молодой да юный все должны схватывать на лету да на ходу.

Дважды подменялся Прокопий Шуваев, садился за весла, чтобы не околеть на правиле. Добро, соловецкие угоднички помогали, не давали океану разгуляться. Волна была кроткая, море лосное, упокоенное, как бы обраделое до самых мрачных глубин. А сорок верст – путь немалый, если пеши попадать по Грумантским горушкам. В молодости на путях бывал Прокопий и весельщиком на средней скамье на карбасе-семернике, когда имел силу: трудная эта работенка, жилы на кулак мотает, ломает хребтинку, особенно если ветер «отдорный», или «противняк», и карбас неумолимо сбивает от берега в голомень, где скрадывают каменистые корги; так и норовит полуночник загнать христовенького на мель. Трудись, груманланин, удача артели в твоих руках…

Огромные пространства Ледовитого океана сотни лет были распахнуты перед поморским сословием, пуще железных цепей неумолимо притягивали к себе, держали возле, забирая душу в полон, и отталкивали своим грозным видом, трагическими картинами, красотою, близкой смертию, но и беспечальной игрою могущественного великана с самонадеянным человеком-игрушкою, мечтающим о вечности, который вроде бы и страшится великана, но и не может жить без него, как без Бога, и, смотря в его глаза, обреченно возвращается к нему в плен, испытывая при этом и муки, и сладкое счастие, так непохожее на земные удовольствия, и душевный спокой.

Мезенская волость XVII века – дальний выселок новгородской купеческой республики, мечтавшей в XV веке отойти от православия, скинуться под католическую Польшу, но