Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

рыбак, и зверобой, всего понахватался от старших, всему обучен исподовольки; еще из-под отцовой руки не выпал, а уже всю грамоту прошел и не подкачал поморское звание. А там, как водится, пришло время своей семье, детишка народились, и стал кормильцем, и батькою, и людей не насмешил, не стал казаковать, не жил в леготку да впотяготку, исполнил по жизни крестьянский урок; как говорят на Мезени: лучше опростоволоситься, чем осрамиться… Так – нет, супружница?

…И Проня Шуваев продолжил разговор уже с женою Фёклой: «Девка – это песня, которую надо спеть… Правда – нет?.. Не бухтина, не скоморошина, не праздное слово, сболтнул и сплюнул, а песня, проголосная, на вынос, не с бухты-барахты, чтобы прокричать, провыть на заулке, а раздумчивая, привольная, с тайной кручиною, когда голос сам по себе льется и не кончается. Я прав – нет, Фёколка, радость моя осённая? Вроде ничего и не сулилось. Так себе, доживал век. И тут, как Божий подарочек, мякишок хлебенный из Ручьев угодил на тропе суземной, и никак не обойти, не миновать его… Значит, это судьба, родимая княгинюшка, бояроня моя!.. Залучила ты меня, пленовала, словно кулемка на лесном ухожье. Места вокруг вроде бы, эвон сколько, раздолье, взглядом не охватить, тайбола на тыщи верст. Умом не обнять эту дичь, а угодила ты, Фёколка, на узком месте, что не разминуться…

А старинушка-былинушка, супружница моя – это другое¸ ее голосом не пронять; это бабеня, бабица, старка, старица, когда голоса для песни уже не достать из груди, одна сипота живет. Вот былине тогда самое время царевать… Она сама слова добывает из головы, далекие, полузабытые, и затягивает сказителя в старину былую, как в зыбучую болотную павну, где дна нет… А голосу претит, не дает разгуляться. Тянешь, едва доставая слова из ларца-подголовника, будто духу недостает, и в груди спирает, и никакой тебе удалой красоты и богатырской славы: такочки на болоте случается, весь опристал, ино присел даже, чтобы унять тягость. Какую дорогу сломал, а в зобеньке пусто, на кочку путную глянул – вроде бы ничего толкового, нагнулся не поленясь, разобрал мокрое волосье, а клюковка лежит пред тобою на посмотрение, ягода к ягоде, как на подносе, сияет удивленная, ну прямь солнышки светят самохвальные, знай шевелися, охотничек… Так и голосишко, вроде пропащий вовсе, вдруг как встрепенется, пробьет запруду, побежит вскачь – не унять: откуда только и возьмется; в голове угар, на сердце стукоток, и столько на душе тепла, а в груди праздника, и кровь по жилам горячит от былины, как бывало в молодые годы… Как песня растет из груди, так старина из памяти… Но это уж другомя… Вот так и девица, которую Бог приспел мне в пару, сказал: живите, христовенькие, душа в душу, как Петр и Феврония… Вот так и мы: Проня и Фёкла богоданная».

Получился у Прони духовный стих – научение от старого малому, который сейчас маятно спит под малицей, может, что-то и вопит, неслышное другим, просит у Знобеи прощения, клянется век любить ее, рвет на груди рубаху, но это впотай, во сне. Его стенаний Проня не мог слышать, но муки Петрухи отзывались в сердце мужика, и груманланин жалел страдающего парнишку, как сына своего кровного. Наверное, что-то подобное не однажды случалось раньше, но чаще из христианской жалости, а не из взволнованности духа. Нечто похожее, будучи еще мальчонкой, он уловил у мезенского сказителя старика Ивана Мухи из деревни Жукова Гора, что под Большой Жердью, когда тот ровно пропевал старину глубокую и вдруг как проснулся, вспыхнул восторгом, и корявый нудный стих внезапно обрел яркие живые картины. Увидев восторг в глазах мальчишки Проньки Шуваева из Лампожни, Муха вдруг открылся, как учитель ученику, еще без тайной мысли вовлечь его в стихию поморского староверческого пения, которым замечательно владел: «Унучек, цепляйся за первую строку¸как за клюковную кочку, шевели ее, растеребливай, растрясай, перекатывай по губам до той поры, чтобы очнулась, дай ей живого соку и дыхания, не выплевывай сразу наружу, а спровадь в пустую головенку, в сонную болотину, где живут под волосьми сказочные царевны, лягушки-поскакушки, чтобы очнулись они взапертях, обрадели, услышали в себе нужду и унырнули под сердце, а после, унучек, откуда что и берется у самохвала, никто толком не знает до сих пор… Не было ни гроша, и вдруг серебряный рубль. Казалось бы, откуда во мне талану взяться? Бывало, только слушал да мотал на ус… Как ягода по ягоде – полное лукошко, после, откинув спутную сорную мелочь, корешки да травки, пересыпь улов в зобеньку, почерпни пригоршней, поласкай в ладони, и тут подивишься красоте ягодинки. Так и старинушка, милый мой, дает о себе знать, как пропоешь да слезы оботрешь, ясными очьми и увидишь, сколь ладно все да складно спелось, да как приманчиво зардеются и загордятся душевные слова, будто алая клюква за первым утренником. Так и слово по слову – сплывает с языка старое предание…»

Проня и сам не понял: то ли сказитель Муха объяснил ему, еще ребенку, рождение старины, то ли сейчас самому пришло на ум и сочинилось, связалось в путанку колдовских слов.

Проня вычерпал грязную после бани воду, выкатил в сенцы бочку: теперь нашлось место в изобке и ему. Раскатил у истопки медвежью шкуру, под спину кинул олений совик, под голову – маличную рубаху, вытянул с груди медный складенек, поцеловал, помолился святым соловецким угодникам, укрылся малицей – и в сон.

На Груманте дня нет. С Михайлова дня четыре месяца ночь.

* * *

И как тут не вспомнить завет истинного русского груманланина из Архангельска Бориса Викторовича Шергина, выросшего у отца в охапке на вековечном поморском знании:

«Возьми крест, падай под тяжестью его, да опять неси. Господи, впереди тебя на Голгофу идет сам Христос…

Возьми на себя подвиг, унылый преогорченный человек, отряхни мрачный сон. Возьми иго, возьми бремя, реченное в Евангелии, возьми на себя крест».

«Тина, болото век сей! А ты утверждайся на камне, на Христе, нащупывай его ногами, не теряй, помни, что другого утверждения нет.

Осенью, в ночи, в туманах, в непогодушку река та бурлива да в дождях широка, а паром все ходит, направляет людей сквозь бурную непогоду. В потемках тех нащупывают люди канат да держатся за него и тянутся к тому берегу. Этот канат – Христос, а паром с людьми – род человеческий, переплывающий многобурную, многомятежную реку жития сего» (Б.В. Шергин).

Шергин имел полное право так писать. В 1918 году оккупанты в