Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

для тамошнего мореплавания из реки Енисей на судне архангелогородского купца Дмитрия Лобанова: двадцать шесть раз зимовал на Новой Земле; зимование его на Новой Земле было в разных местах между Вайгачским проливом и Маточкиным Шаром; Рахманин отличается еще от прочих кормщиков знанием своим читать и писать; он любопытен и имеет неограниченную склонность к мореплаванию и охоту к отысканию неизвестных земель. Нет из нынешних кормщиков другого, который совершеннее его знать мог Новую Землю вообще и особливо южную половину».

Кроме всего прочего, Рахманин был выдающимся рудознатцем, отыскивал для царской казны медные и серебряные руды во многих землях Канина, Матки, Печоры, Оби, Енисея и Восточной Сибири.

У знаменитого капитана-полярника В.И. Воронина был рукописный сборник груманланских песен. Их приводил в своей книге «Океан – море русское» прекрасный религиозный писатель Борис Шергин. Может, какие-то песни сочинял на зимовке знаменитый груманланин Иван Старостин, а некоторые Федот Рахманин, большой любитель читать и писать. Сейчас уже трудно отдать предпочтению кому-то одному, ибо характер изложения одинаков, похожие меланхоличная музыка и назидательное содержание сочинений, простота и доступность строки, подробное описание охотничьего быта, точный психологизм, поморский природный язык, знакомый мне с детства, нет нарочитых словесных изысков, вычурности, литературных метафор, непонятных местночтимых речений. А может, в том рукописном сборнике были и стихи знаменитого сказителя с Мезени Прони Шуваева… Автор не скрывает, что он простолюдин, но гордится своим православным происхождением… Старостин, Рахманин, Проня Шуваев, Амос Корнилов много повидали на своем веку, истоптали немало земель во славу российской короны, во все годы неутомимых деяний пополняли государеву казну, не имея для себя не только прибытку, но зачастую годами не получая жалования, устраивали морские ходы за свой счет, беря деньги в кредит, а после отдавая займы от своих тяжелых трудов…. Борис Викторович Шергин приводит еще одну выдержку из груманланской песни, и она подтверждает мои выводы:

В молодых меня годах жизнь преогорчила.

Обрученная невеста перстень воротила.

Я на людях от печали не мог отмениться,

Старый кормщик Паникар мне судьбу обдумал.

На три года указал отойти на Грумант,

Груманлански берега – русской путь разведан.

И повадились ходить по отцам и дедам.

Мне по жребию надел выпал в диком месте…

Два амбара по сту лет и избе за двести.

День по дню, как дождь, прошли три урочных года

Притуманилась моя сердечная невзгода.

К трем зимовкам я еще девять лет прибавил,

Грозный Грумант за труды меня не оставил.

За двенадцать лет труда наградил спокойством,

Не сравнять того спокоя ни с каким довольством…

Теперь, наверное, уже не отыскать радостного духом неизвестного зимовщика, что двенадцать лет пестовал душу свою на каменных острых кручах Груманта. Что случилось с мореходцем дальше, куда занесло его мятежное сердце, на каком становье успокоился он под обетным крестом? «На долгий отдых повалился», – писали покрутчики на кресте усопшего…

12

По кроткой воде в безмолвии и полной мгле, когда под утро луна скатилась и звезды потухли, добрались до бывшей развалочной избушки Федота Рахманина. Столько и свету, что струил от звезд и луны, с ледников, снежных вершин, взлобков, горных склонов и плыл от моря. Никто не посещал зимовку, не озоровали медведи, попадая в хижу, кругом лежал девственно чистый спекшийся голубой снег; караульню едва разглядели, так замуровало вместе с кровлею по самую дымницу, закидало и два промышленных амбара. Едва огреблись, пока отворили дверь и попали в жило; потом топили каменку, грели из снега воду. Проня замыслил намыть парня и выгнать из него дурь: много хаживал по морям северный сказитель Проня из Нижи, знал, что девка-цинготница сидит в голове и сердце, и надо непромедля выжаривать эту чертовку, изгонять из самых укромных таинственных мест, где и заселяется, вытачивает человека от пяток до мозжечка зловредная иродова дочь. К зимовейке присмотрелись быстро, да и в крохотной избушке все на виду; не было в поморском заводе потайных схронов, что-то припрятать для себя про запас… У Федота Рахманина все уряжено толково с любой стороны, никак не упрекнешь в легкомыслии, дескать, зачем напрасно тратил время и силы на пустяшное, на разную мелочь, все равно на Ильин день съезжать домой, покидать становье; полы у Рахманина выстелены лещадью, поверх крыты моржовыми шкурами, у лежанки – медвежья полсть; перед отъездом убраны, свернуты в трубы и поставлены в запечек, чтобы не завелась домовая тля, истопка больше обычного, в сенях нашлась и бочка-парильня, и баенная шайка с вехотьком из морского зайца; на плите выложены гурием камни-голыши для водогрейки; обитал в караульне охотник справный, любитель чистоты и порядка, чтобы за год промыслов не забукосеть с грязищи и звериной кровищи, не обрасти паршою и вшою, не покрыться простудной коростою, что часто прихватывает охотника в путях по Ледяным морям, когда полярник вынужден обитать порою в нечеловеческих условиях, и все его живое пространство куда меньше соловецкого застенка – три аршина на два…

И даже тут Федот Рахманин умудрился устроить жизнь «на широкую ногу». Не дожидаясь, когда на его судьбу позарятся двенадцать девок-цинготниц и украсят потехами останние земные дни, Рахманин и в полуночной стороне заимел изрядно домашнего обзаведения; постарался облегчить и поновить житье. По стенам набиты полки, в сенцах поленница готовых дров, наверное, приваживали запопутьем мезенские покрутчики, в волоковое оконце вставлена шибка из рыбьего паюса (икряного мешка); на крышу выведен дымоход, чего не имелось даже на главном становье Магдалина, в углу полати для сушки шабалов (портков и рубах).

Настоял Проня Шуваев, чтобы изгнать из парня дурной насыл, выпарить до последней костки, вернуть юные годы, которые Петруха истолок в муку вместе с девкой Знобеей. И все же не ткнулся мезенец рылом в грязь, не урылся окончательно в нежить, устоял на своих двоих и стал настоящим мужиком в четырнадцать лет. Федот Рахманин запоходил по путям в семнадцать лет, Алексей Откупщиков по прозвищу Пыха, мезенский мещанин, ушел впервые на Матку в тринадцать лет и стал известен на все Поморье; теперь пришел черед славиться Макалю.

Проня долго сдирал с парня одежонку, будто раздевал кургузый капустный кочан. Исподнее душно, притормко пахло застарелой грязью и звериной кровью, мездрой, потом, салом потрошеных песцовых тушек, копотью зимовейки; в швах и покромках тяжелых оленьих шкур кишели кровососы, безжалостно изводившие Петруху во сне, заставлявшие сладостно чесаться; громоздкий оленный совик и малицу с маличной рубахой Прокопий