Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

Казалось, что добрая жизнь наладилась: чего еще надо поморянину в дикой беспросветной стороне, но все чаще стали тревожить, приходить на ум родная матушка, мезенская сторона, изба на угоре, река, ягодные ворги: но вспоминались с горестным чувством, что в Слободе ему уже не суждено бывать. При этой мысли все восставало в парне, противилось, казалось чужим дурным умышлением, долгим неприятным сном, который надо решительно оборвать.

Перед отходом на Грумант матушка наставляла Петруху: «Не балуйся тамотки, Пётра. Не в ближний край плывете, всяко может случиться. Ты у меня парень бедовый, огоряй. Слушайся деда, вас у него много, за всема не уследишь. Строгое то место, так и побасенки говорят: любит людей уважливых. Там вадит, та земля – кормилица наша, горями изнасеяна, слезами исполивана. Не перечь, сынок, старшим, они дурному не научат. Да и Бога не позабывай, нашего Иисуса сладенького, чаще молися, и когда из становья выходишь, и когда в избу возвращаешься. Когда за ужну садишься и когда из-за стола встаешь. Молитовка и крест – наша оборона от нечистой силы. Прежны-ти люди говаривали: вадить тамо дьяволе войско. Слышь, нет?» – «Слышу, мама». – «Если окстишься, невольно вспомнишь родителей своих, вот тебе и заграда на чужбинке…»

И когда вспоминал Петруха материно наставление, на глаза набегала слеза. Мозолистым пальцем выколупывал горошину слезы из озеночка и, стыдясь своей слабости, оглядывался – не видит ли кто…

Однажды прибежала в зимовье Знобея вся в снежной пороше, щеки пылают заревом, русая коса выбилась из оленьей шапки, кричит прямо с порога: «Порадуйся, Петрунчик, у нас скоро будет сынок». Петруху будто кувалдой оглоушили, ничего сказать не может, только лупит зеленые глаза и громоздится в сумрак охотничьей лежанки. А Знобея вскочила на нары, уселась на парня сверху, схватила его ладонь и посунула под сарафан, где у бабы плодильница живет, и замерла, не дыша: «Чего ли чуешь? Пятрунчик… Там уже шеволится…» И Пётра услышал трепетное шевеление, кто-то возился в недрах непутней колдовки, просился из чрева наружу.

«Мыша там у тебя шеволится, а больше ничего… Чё так скоро? Была, кабыть, порозна… Не время еще, – глупо спросил Пётра и всмотрелся в дальний угол изобки, где около печуры покачивались на вешалах от сквозняка распяленные меха. Наверное, оттуда ждал ответа. – Поди, врешь чего? Тоже навострилась врать-то… Может, сколотного таскаешь, а мне за приданое?» – вдруг завопил парень зло, мстительно.

«Замолчи, милый… Зачем такочки, сглупа-то? От тебя ношу под грудью… Ты же обещался любить меня пуще жизни, – кротко шептала Знобея, девятая дочь Ирода. – Не покидай меня, голубок. Вижу, ты начал тоскнуть и отворачиваться от меня… Уж не хочешь ли, голубок, кинуть меня?»

«Выслушай меня, хорошая, – ответил Пётра, набравшись духу. – Когда я увидел тебя, решил, что век буду с тобою. А теперь на Русь хочу…»

* * *

(При той религиозности и мистике, с которыми жила прежде русская деревня, грумантский случай был возможен, каких только необыкновенных историй не происходило в Арктике и на островах Ледяного океана, и крестьяне верили им. Побывав в народе, стали легендами, сказками, необычными историями, бывальщинами, приключениями, рассказами и повестями: но когда они пожили в народе и вроде бы превратились в сказку, то и в этом случае исповедания принимали за чистую правду и вносили в свою память, как предание, в исторические святцы. Эти рассказы через калик перехожих «темная» деревня занесла в изустную историю русского народа. В те века все было возможно, когда в каждом выселке были свои колдун и ведьма, знахарка и повитуха, пророк и сказитель, юродивый и прошак ради Христа. Тогда было другое видение мира, иная глубина представлений и широта взгляда; тогда ни над чем не глумились, и что бы ни случалось странного, искренне верили в происшедшее, принимали на веру как событие, случившееся по воле божией. Кривда решительно осуждалась (особенно в Поморье), подвергались охулке обман, лихоимство, кража, ростовщичество, присвоение чужого. Особенно у поморов. Если где-то на островах (к примеру) на берегу лежит карбас с уловом и к нему приставлена палка, то никто не прикоснется к вещам…

Но нынче при всей цифровизации и механизации быта человечество обмелилось душою, все дальше отодвигается от Бога, но прислоняется к дьяволу, в его сладких посулах и льстивых речах находя утеху скудеющей жизни…)

* * *

Так и проходили дни за днями в трудах праведных, беззатейных, катились колесом от долгой ночи к беззакатному дню.

И чего, казалось бы, не жить парню? Песцов в каждый поход полон кулемник, только управляйся – не ленись: ест сытно, пьет сладко, да еще под боком красавица, и ночи-то ей мало. Не знал Пётра, сколько мезенских мужиков-груманлан она спровадила на тот свет своей игрою. А тут вдруг к отроку прильнула – не оторвать, поверсталась в работницы, да и от цинги отвадила. Чем залучил парень сердце Знобеи? Разве это не диво? Разве не таинственное чудо, когда девятая сестра Старухи-Цинги нарушила заповеданный устав Ирода, и десять ее солнцеликих волооких сестер не смогли с капризной девкой сладить.

Чем дольше живет Петрухич с девкой, тем скучнее, тягостней она. Сладкое тоже приедается, хочется чего-то с горчинкою. Но Знобея прилепилась – не оторвать. И в редкую ночь не являлась она, ласковая, предупредительная. А парень-то уже стал загрубляться на деву, лаяться, строжиться, спихивать с охотничьего ложа, выдергивать из жестких оленьих шкур, беззащитную, ласковую, ловящую каждое желание. Знобея почувствовала, как изменились речи Петрухи, все меньше было в них сердечных признаний, мальчишеской невинности, так возбуждающих груманланскую насельницу, так непохожих на грубые откровенные речи мезенских мужиков, заросших дикой шерстью, закорелых от морских походов и житейских передряг. Ведь это отрок Пётра сказал однажды необыкновенное признание: «Красавица, дай еще раз взглянуть в твои очии и можно помирать». Подобных красивых слов Знобея не слыхала прежде от тех, кого иссушала, уводила в нети и тут же забывала навсегда. Но вот пришло время, когда Пётра охладел, стал чураться островной девки, но она все пуще стелилась ему под ноги.

«Уж не хочешь ли ты, голубок, кинуть меня? – спросила однажды вновь. И Пётра ответил прямодушно: «На Русь хочу…» Сглаживая откровенность слов, протянул руки, чтобы сгорстать Знобею, но она извернулась, выскочила из разволочной избушки в ночь, где ждал ее морской карбас об одиннадцати гребцах….

Пётра не шибко и горевал, не задумываясь о будущем, ничего не болело у него и ничто не заботило. Угар сгас, пыл приутих, парень и не заметил, как стал мужиком, оброс шерстью, обвесился длинными волосьми, от