Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

узлы, потом, склонившись ближе к светильне, распутывает, скоркает по замурзанной от ногтей веретенке. Вроде бы детская забава, самая пустая затея, заниматься узлами, но она затягивает мужика в свою наивную простоту, заставляет пыжиться, напрягать головизну, и что-то такое происходит под волосьями, что в башке чуток оттепливает, и она вроде бы оживает, да и пальцы чувствуют ток крови. В дни непогоды главное на промысле не залежаться, не дать себе поблажки; вот тебе и забота, Петруха, спасай, приневоливай товарища, чтобы не залег Ермаков в постель, а там уж не добудиться…

Дважды сбродили по кулемнику в северную сторону за сорок верст, где поставлена крайняя разволочная караульня. Взяли тридцать песцов, заново зарядили поставушки привадой, заночевали в зимовье, ошкерили добычу, вернулись по жгучему холоду, звезды искрились, освещали дорогу, от северных сполохов разливались по небу чудные пестрые реки… «Кто-то ведь живет в тамошних украйнах, пасет свою скотину на жирных травяных поскотинах, хлопочет о семье, кто-то заряжает гретым оленьим салом жирники, в глухих углах палит лучины, маслянистую землю и горючее каменье, распоряжается светом», – думает Петруха, не сводя взгляда с звездного небесного океана, где плывут чередою шняки, кочи, бриги и гукоры, – необозримые станицы всякой морской посуды. Петруха не страшится этих таинственных стран, но и не шибко тянется к ним, вроде бы зная свой черед, который не минешь, как бы ты ни улещал небесных служивых, стоящих у Господа под началом.

Проня из Нижи рассказывал как-то, что стоит под Маточкой (Полярной звездою) гора Меру, сбитая из самых дорогих алмазных каменьев, добытых когда-то мезенскими мужиками в ущельях Больших Бурунов, сложившими здесь голову, и каждый охотник, у кого душа жаждет новых добычливых мест, может слазать на вершину Меру и набить сокровищами лузан до горловины, и на том заплечном мешке сьехать в «подземное дьяволя царство», что живет под охраной Груманланского Пса. Но о таких смельчаках, охочих до чужого, на Мезени что-то не слыхивали… После второго похода по кулемнику Илья обезножел, перестал выходить из караульни, нашел себе новое занятие: спарывал заплаты с шубняка и нашивал заново, кропал катанцы, басовики-отопки, вареги-верхонки, сшил из оленьих камусов липты (теплые чулки для бахил, сверлил и строгал рыбью кость, упрямо ширкал напилком, ладил детские игрушки. Но мелкая работа не шибко помогала. Неумолимо тянуло в сон. Илья зацинготел, жизнь потеряла всякий интерес, во снах неотвязно навещала жена, и, как бывало в молодые годы, они постоянно занимались любовью в каждом месте, где вдруг накатывала страсть.

У Ильи закровоточили десны, посыпались зубы, пошел тяжелый дух изо рта. Спали в крохотной хиже на одних нарах, пришлось Петрухе пересиливать себя, отвернувшись к стене, зарываться в одеяло с головою. Ермаков стонал, метался и плакал, его бил озноб. Тащить в становье Магдалина не хватит сил, и отвезти в пургу на «кережке» по прибрежным каменным увалам, забитым снегом, Петруха не решался: завалит поносухой на первой же версте. По нужде выскребстись за дверь и то тяжело, как бы не унесло ветром: держишься за протянутую веревку, живешь, как невольник, на привязи. Ермаков опух весь, глаза заплыли и взгляд потерялся. В один из вьюжных вечеров Петруха понял, что старший товарищ отходит, и парнем овладел ужас.

Склонился над Ермаковым и давай тормошить: «Вставай, Илейко! Чего разлегся, как боров? Не помирать ли собрался, слышь, ты, витютень?»

Ермаков разлепил веки, прошептал глухо, едва ворочая деревянным языком: «Прощай, Пётра Васильевич! Помираю… Вернешься на родину, пусть отпоют… Пётра, Христом Богом прошу, похорони меня с молитвою, не оставляй поверху… Прости меня, грешнаго…»

Илья прощально сомкнул глаза и угас.

Петруха на оленьей постели оттащил товарища в сени. Решил переждать пургу, а после зарыть в ямку. Вылез через крышу, откопал дверь. Вьюга ярилась, выла на все голоса, пыталась утопить зимовейку в снегах. Петрухе залепило глаза, и он торопливо унырнул в караульню, затопил печуру, перешагивая через товарища, как-то неукладисто лежащего в сенях. Закрыл Ермакова с головою одевальницей, наружу вылезли ноги в теплых чулках из оленьих камусов, которые еще не так давно Ермаков терпеливо кропал. От бессонной ночи кружилась голова, лезли самые черные мысли, а душа потерянно сникла; Пётра, представив одиночество, невольно упал духом. Парень в таких переделках еще не бывал, не знал, что предпринять, потерялся посреди снежного ветровала, гула и скрежета торосов, наползающих на берег, громоздящих ледяные стамухи, визгливые, напористые, чудилось, весь мир ополчился на беззащитного парнишку, а он, растерявшись, не знал, куда спрятаться… В его положении и матерый бы мужик-мореходец заскулил бы поначалу, заблажил в избенке, пока не отыскалось первейшее дело, которым можно бы занять руки. Печура загудела, дым утянулся под крышу, заслоился облаком, пытаясь пролезть на волю через неплотно задернутый лаз.

Петруха запалил сальничек, но свет жирника, разбавив темень, не принес радости и утешения: грядущее одиночество показалось ужасным, зимовьюшка вдруг ожила, наполнилась непонятным гулом, голосами, словно бы груманланская дружина запоздало съехалась на отпевание, общим провожаньицем посылая мореходцу в напутствие самые добрые искренние слова.

Ему казалось, что товарищ не умер, а мучается, стонет в сенях, хватается за дверь и не может отворить. Ему даже почудилось, как Илья зовет его жалконьким голосом: «Петру-ха!..» Парень дважды подходил к проему, выглядывал в сени, но из морозной тьмы опахивала лишь леденящая стужа да задувала в лицо снежная пыль.

Конечно, на Ильин день приплывут покрутчики попроведать охотников, выдолбят в скале ямку, поставят староверческий трисоставной крест, вырежут ножом в древе поминное дружественное послание, насыплют на могилу из арешника и мелкой морской гальки высокий гурий, кто-то сронит в рукав бурзунка печальную слезу, все истово осенятся в сторону Соловецкой обители и потянутся под парусом назад в становье Магдалина, посчитав разволочную караульню навсегда своею, занесенной в поморские святцы как зимовье Ермакова.

Петруха потушил светильник, закатился на нары и жалобно, сглатывая слезу, запел песню, слышанную от мезенских покрутчиков:

Уж ты хмель, ты хмель кабацкая,

Простота наша бурлацкая!

Я с тобой, хмель, спознался,

От родителей отстал,

Чужу сторону спознал!

Много нужи напримался!

Не за ум-разум схватился;

Я на Грумант покрутился…

Не успел Петруха дотянуть последние строки, как в зимовейке раздался топот, пляски, звонкий девичий смех, словно бы на деревенское игрище угодил; от неожиданности у Петры как бы сердце остановилось, – он знал от груманлан, что на Бурунах вадит, дескать, откуда-то девки вдруг являются, как с неба, и начинают мужика терзать, выкуделивать с ним всякие штуковины, сводить с ума.