Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

Едва видимый, к караульне подошел ошкуй, принюхался, беззлобно рыкнул и побрел на отмелый берег во мглу в поисках поеди; знать, караульная избенка пока ничем не поманила – вот и оставил ее про запас, чтобы пошариться после. Брать медведя на пищаль у Петрухи сил не было – с тем и разошлись… пока. Через лаз в сенях Пётра, скинув малицу, протиснулся на плоскую крышу, снегу на кровлю навалило пропасть, выставило сугроб вровень с верхними причелинами: посидел на лабазе, усмиряя сердце, пурхало, окаянное, как у древнего старика: откопал вход, потащил из зимовейки скрюченного Илью Ермакова и застрял в узкой двери. Вылез наружу и сразу возле порога загряз по рассохи, с трудом на животе заполз в хижу. Отгреб забой, встал на лыжи-кунды, побродил вокруг зимовейки, высматривая место для погребения. Кружил и громко читал «Отче наш», чтобы отпугнуть нечистую силу. Молился на смутные тени гор, откуда дожна явиться целая толпа сестер Старухи-Цинги. И все по его душу. Вспомнилось, как перед кончиною плакал-убивался Илья, просил Петруху похоронить с молитовкой, под крестом, и чтобы в Жерди, когда вернется артель, отпели с попом в церкви, помянули большим столом, да чтобы не изобидел богатеня супружницу с дитешонками в расчете… Илье страшно было ложиться в землю простой пропадиной.

Пётра «на передызье» лицом к океану вырубил небольшую ямку, насколько хватило сил, доволок Ермакова до места и, не раскутывая, в оленьей полсти закопал в снег. И глядя во мглу, на сияющие лампады звезд, на вспыхнувшую Луну парень вдруг завыл от одиночества, выдирая кулаком слезы из глаз.

Печь топить Петруха не стал. Натянул на плечи все, что было, укрылся с головою овчинным одеялом, надышал, стало тепло, даже парко. Он ждал деву Знобею, она обещалась накануне быть и вот куда-то запропастилась. А кутька, истекая зрелым соком, теребила Петруху, не давала покоя, просила воли. Парня томил нетерпеж. Он еще не знал подобного за собою. Отпахнул одеяльницу, содрал с головы шапку, вслушиваясь в звенящую ночь. Никто не шел, не гомонил. Надо бы запалить сальницу, спроворить ужну, чтобы не спать на пустой желудок, но боялся спугнуть гостью. Его снова стала забирать дрожь. От пяток подкатилась к коленям, прихватила затылок, во лбу заскворчали жерновца, перемалывая душевную боль, от которой хотелось плакать не переставая. Соленые слезы лились не просыхая, и Пётра едва успевал их сглатывать.

Он вдруг решил, что вслед за Ермаковым нынче смерть постучится за ним, и некому будет зарыть его в ямку. Ему стало невыносимо горько от обиды. И в это мгновение в волоковое оконце постучали, Пётра даже спросил, откинув край одеяла с головы: «Кто там, входи?.. Тамотки не заперто». В ту же минуту в рукав малицы скользнули девичьи пальцы и замерли. Парня охватил озноб, и он простонал. Пясть нырнула в ворот бузурунка, отворила все вязки, пуговицы и пояса, и одежда вдруг соскочила сама собою; тяжелая овчинная одеяльница скатилась на землю, следом полетели совик, малица и маличная рубаха, посконная рубаха, исподники, – тяжеленный ворох одежд, без которого на Груманте не живать. Петруха растелешился совсем, стужи он не чувствовал, но нестерпимая дрожь наплывала волнами и пожирала христовенького. Знобея так страстно прижималась к Петрухе, что готова была проникнуть сквозь, сладить в его груди норку себе и остаться под сердцем навсегда.

«Люби меня, милый, – сладко потянулась Знобея и прикусила в губу, как бы оставила следок, печатку на вечные времена. – Живи со мною, и будет у тебя все, что ни пожелаешь, мой хозяин. Только не обманывай… Ступай завтра на кулемник и увидишь, сколько песцей я загнала в твои поставушки. Одним разом, пожалуй, будет не убраться… Может, ты винца хочешь? Так скажи… Вижу, что хочешь… не отказывайся… Сейчас принесу анкерок рому, и мы с тобою примем. Только не думай о плохом…»

Гостья ушла, Пётра слышал, как скрипнула дверь, рячкнул под окнами гулящий медведко, с грохотом покатился к океану снежный падун, заскрежетали в заливе торосы, притираясь боками. Он еще пытался удержать Знобею, но пальцы его уткнулись в пустоту.

* * *

За два дня Пётра вытаскал добычу из кулемника, занарядил ловушки, запасся новой привадой. Потом чистил мездру, скоблил, выминал, сушил песцовые шкурки возле печурки, в работе забывая сновидения. Ворох забот притуплял сознание, вынуждал парня жить сиюминутными делами. Пётра втянулся в промысел, и случившееся с ним как бы прошло стороною: вот и хворь миновала, сошла на нет без особых хлопот. Правда, Знобея изредка навещала, но парень привык к ее внезапным отлучкам и неожиданным появлениям; средь ночи внезапно приходила, не стучала в волоковое окно и не просилась в дверь, но проникала в дымную избушку сквозь стены, как бы сотканная из марева и густой тьмы, царящей на воле, пробиралась под одевальницу, уже сотканная из плоти, с крутой прохладной грудью, с тугими влажными лядвиями вдруг приникала щекотно, жарко обвивалась руками вокруг шеи, впивалась жадными губами к сонной жиле под ухом, словно хотела испить от Пётры юной кровцы. Парень чувствовал прикосновения гостьи как внезапные ожоги, старался порою сгорстать курчу волос, толстую косу, занырнуть в шелковый водопад волос, но каждый раз промахивался, ловил щемящую пустоту, от которой становилось на душе надсадно и зло. Удоволенная плоть обмирала, насыщенная любовью, но это чувство скоро потухало, казалась кудесами, наваждением, больным воображением, обавным насылом таинственных злоумышленных людей.

Знобея уже не скрывалась от Пётры; одетая в шубняк на песцах, она превратилась в деревенскую девицу на выданье; она и вела себя, как хороводница из Слободы, такая же была поступочка, стеснительные повадки, милая улыбка, так же строчила глазенками, играла бровями, завлекая ухажера, много обещая, но ничего не позволяя.

Где-то поймала Знобея мезенские девичьи повадки и ловко присвоила себе. Как она жила? Где таилась? Чего пила-ела, или питалась одной морокою из тумана, сполохов и морозного ветра? Пётра не знал, да и не хотелось распечатывать тайну. Правда, порою невольно принюхивался, но никакого бабьего запаха не чуял. От Знобеи доносило колодезной сладкой водицей, утренней свежестью, памороком и летним ветром-обедником. Хотя внешне Знобея перевернулась в дороднюю спелую девицу, уже годную в невесты, ждущую сватов. Петруха прикипел к ней и незаметно утратил сомнения, подозрительность, перестал размышлять, что за птичка из груманланского гнезда очаровала его, подпустила в грудь соблазна, на душу прелести, в питье