Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

и был похоронен рядом со своей избой. Я предполагаю, что он-то и написал в стихах эту заповедь – инструкцию, как сохраниться на Груманте. Невольно у поморов в давние времена сложился миф, перешедший в предание, дескать, в подобном случае никак не обошлось без помощи «не наших». Тех самых девок-цинготниц, которые плавали на карбасе вдоль Бурунов и высматривали себе добычу… Но можно хоть тысячу раз прочесть поэтическую заповедь Ивана Старостина и скончаться в жарких объятиях девки-цинготницы, когда и сам Господь бессилен и отступает, потупив глаза, перед могуществом диавола… Подобный сказочный мотив повторялся во многих уголках огромного Дышащего моря в удивительно похожих картинах, как бы списанных с одного художественного листа.

В 1873 году могилу Старостина посетил Р. Драшо-Ваптинберг. Он увидел грубо сколоченный гроб, погруженный в землю не более чем на четыре фута.

Судьба человека стоит на крепости натуры. К тому и старинное присловье ведет: «Бог-то он Бог, да и сам не будь плох». «Не вожжи правят, а обычай и норов».

…Длина грумантского западного берега – тысяча триста верст. А ухожье Пётры Макаля – 50. Решили проехать на карбасе до дальней караульни, поставленной осенью, а уже оттуда начать промысел и спускаться к Магдалине.

«Пора ехать, Пётра, тянуть не стоит, – сказал Прокопий Шуваев, выслушав мальчишку. – Эти девки падки до свежей человечинки и мстительны… Угодил ты, парничок, в жидкую коровью лепеху, зацепил бабу за полое место, где подвидится у них душа, а там диавол и живет. Сбирайся, Петруха, не промедля. Стаскаем в карбас, что сможем, поедем по кроткой воде на полной луне».

Луна налилась вполнеба, и было светло как днем. Синие снега искрились, по ним гуляли тени, сбивались в стаи, озорно смеялись, шалили, купались в сугробах, что-то кричали Пётре, не разобрать.

Торопливо стаскали пожитки в карбас, столкнули с берега, парень сел на греби, Прокопий – за правило. Он трижды зимовал на Магдалине и хорошо знал эти места: корги, сувои, губы, отмели и глуби: шумно снялся с берега белый медведь и поплыл, выставив на ветер морду из воды, сторожко наблюдая за людьми в карбасе. Прокопий знал, что раненый ошкуй в море дерзок, зацепит лапою за борт и опрокинет посуду, а там уж мореходец весь во власти бедового хозяина острова. Проня подтянул к себе пищаль, чтобы была под рукою, стрелять не стал, (можно промахнуться), но грозно крикнул, остерегая зверя от лишней дурости. Ошкуй неохотно подался в океан, качая на воде оранжевый лунный половик. Скатился с ближней горы снежный падун, верхом на гребне его, балуясь, съехали к урезу воды одиннадцать сестер-цинготниц. «Тьфу, чертовки, совсем обнаглели, спицу бы им в зад», – сплюнул Проня Шуваев и торопливо окстился. Он знал, что здесь особенно «вадит», но чтобы такую смелость набрали дьяволицы и в открытую вылезли на глаза, не боясь православного креста и молитовки – такого прежде за цинготницами не водилось…» Все творилось впотай.

«Кыш, нечистая сила! Я вот вас», – грозно одернул Шуваев и оборонился крестом. Цинготницы загомонили и скрылись в ущелье…

Карбасок был на двоих – на гребца и кормщика, шит на моржовый промысел, шел тяжело, валко, но не боялся волны и льдов: смелые охотники уходили промышлять от берега верст за тридцать-сорок, порою и за сто, отыскивая моржовую лежку, иногда приходилось доставать посудинку на лед, когда прижимали стамухи, начинали тороситься. Били моржа обычно с пищали, чтобы напрасно не волочиться с ним; брать на спицу огромного зверя – хлопотное, а часто и гибельное дело – «варачкаться» с ним, вываживать «на затин» на отмелое место, смирять топором, а карбасок-то крохотный, в сажень длиною, даже ноги толком не вытянешь, закоченеешь весь, как колобашка, скукожишься, будто мерзлая наважина, сопли на кулак мотаешь, толком не убрать, висят вожжами над губою, пальцы как деревяшки, и в хребтинке будто дрын еловый вставлен. В океане всегда холодина царит, никакая одежонка не спасет… Эхма, бедовая голова наша, и некому пожалиться на проклятую судьбу, и Бог-то отвернулся от несчастных своих овец.

Скажите, миленькие вы мои, где христовенькому сыскать затулье, где надея ему и защита, ведь крохи житенной никто не подаст, ибо на тыщи верст один ты, как перст, лишь фырча, сурово набегают чередою волны в белых оторочках на сотни верст, погребая каждого, только завзевайся, и ужасно гремят, сползая с кручи, вечные ледники… Да еще эта окаянная стужа, всегда с какого-то бока сквозит – особенно весною, обязательно студит через одежонку, особенно корщика, что за правилом сидит: вот и приходится меняться работою, а не каждый весельщик знает море, можно и на баклыш угодить, и обвернуться, – вот и находят порою в океане иль пустой карбасишко вверх дном, или двух окоченелых покрутчиков в суденке, которых некуда девать, вот и срывают из карбаса в море, чтобы не тащить на берег за тридцать верст да после долбить в камне могилу и погребать. Кто в море загинул, тот ближе всех к Матери Богородице…

Увидели на заплесках мертвого тюленя, пристали: Пётра сбегал, нарубил мяса на приваду в ловушки, притащил оковалки в карбас. Проня шестился к берегу, чтобы не отнесло, смотрел во мглу, по которой бродили сполохи, катились звезды; померещилось, как по воде, яко посуху, пробежали девицы, не оставляя своих отражений, и скрылись за лунным полотнищем.

«Дьяволицы… Тебя, Петруха, пасут. – Парень молча сбросил кладь, полез в карбас. – Видно, до тебя все были сморчки, на одну ночь, – и с катушек. А ей понравилось с тобой возжаться. А ты, Петька, молодец, скажу тебе. Вроде бы малой еще, а залез, как барошный гвоздь, по самую головку… Ну, скажу, Петруха, ты молодец! Ей-богу…» – Проня Шуваев ввернул матерное слово и отпихнулся от берега.

Последнюю караульню, где начиналось ухожье Макалей, когда-то ставил Федот Рахманин, но последние два года он не слезал с Матки. И этот путик нынче занял Созонт Макалёв, но все в Слободе кликали их Макалями. (Они жили в нашем околотке, и мы через двести лет, о которых я вспоминаю, тоже звали Макалями, и девушка Макалиха дружила с моей сестрой Ритой.)

О Федоте Ипполитовиче Рахманине архангельский историк В.В. Крестинин писал во второй половине XIX века: «Рахманин есть поселянин Мезенской округи Юромской волости, лежащей при реке Мезени во ста верстах выше города. Ежегодное упражнение его в мореплавании продолжается 40 лет; в морскую службу частных людей вступил он семнадцати лет, от рождения своего во время пятидесяти семи лет жизни зимовал он шесть крат на Шпицбергене; пять лет проводил в Сибири