Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

длинной шелковой косою, качнулась навстречу отроку, забирая его в плен, гибкие руки освобожденно вскинулись над берестяным туесом и, как две змеи-медянки, подались к Пётре, сомкнувшись на его кадыкастой шее, обрызганной ранней щетинкою…

Таких девушек Пётра видал в Большой слободе на сеноставе, купающихся на мелководье в Курье, подглядывал в кушной баенке в замороженное оконце (обычная забава всех деревенских «оторвышей»). Когда минувшей осенью отирался возле избы Окладниковых, где шла вечерка и ребята из верхнего околотка обхаживали заневестившихся девиц, одаривали их орехами, конфектами, пряниками и жамками; девчонки стреляли глазами, у многих уже был «свой, разлюбезный сердцу», но прилюдно мало кто распоясывался, позволял себе лишнего, тискал девицу иль тащил на колени. Подружии по обыкновению были заняты вековым бабьим делом, которое они обязывались матери исполнить: кто вязал рукавицы суженому, иная вышивала платок на память своему голубку, уходящему во флот; иные уже женихались, скапливали денежку в будущий дом, не вылезали с промыслов и крайне редко отлучались с моря, когда не складывалась артель иль подводило здоровье; и сейчас молодяжка, притираясь норовом и обмирая сердцем, пыталась все голоса слить в единую проголосную песню, наполненную чувством грусти и мыслью грядущей разлуки, с которым неизбежно всегда живет каждая мезенская семья. Таков устав выбран поморцами на Северах, где «море – наше поле», трудная пашенка и горючая судьба, в которой много нужи и преизлиха стужи, ведь мужик живет по древнему строю: «Пола мокра, дак и брюхо сыто».

А к девке Пётра с первого взгляда присох, да и «втемяшился», как бы оглушило его, что сразу потерял память, когда увидел дорогое лицо. И будто бы ласково беседует мезенец с незваной гостьюшкой, а на самом-то деле разговаривает сам с собою, и голос, пресекается от волнения, но тут же и потухает в груди, не извлекаясь наружу, обжигая лихорадкою сердце. Но подростку чудится, что он задушевно беседует с гостьей, просит ответа на его искреннюю первую любовь: «Не тужи, хорошая; еще бы раз взглянуть из очей в очии, да тут же можно и помирать».

Пётре даже показалось, что с этими словами он жалобно вскричал и заплакал от умиления и любви.

Тут девка откинула русую косу за плечи, стиснула отрока в смертные объятия, зашептала, щекоча жарким дыханием его шею, так что Петрухе стало истомно, и сердце пыталось выскочить из горла.

«Твоя воля, государь, – сказала Знобея, девятая пурушева дочь. – Если ты однажды увидел меня, то властен заставить век жить с тобою, а со мною тебе жить будет хорошо, только не покидай меня. Если бросишь меня, то на свое лихо. А я сильна, тут и уйти от меня тебе будет некуда».

Пётру взял озноб, поверх бузурунка он натянул оленью малицу, маличную рубаху, надвинул поглубже оленную шапку с длинными ушами, вздел походные вязаные рукавицы-вачеги, обшитые кожей, на ноги – домашние отопки с чулками из неблюя, повалился на нары, накрылся с головою совиком да овчинным одеялом. Все одиннадцать сестер Старухи-Цинги сбились вокруг парня, ждали, когда Пётра обиходит себя, чтобы не околеть, а девкам то и забава: чем больше «одежи», тем дольше разоболокать его, веселья для; дождались – и давай его «чикотать», наваливаться на грудь, пересчитывать ребрышки, стягивая одежонку, скидывать на него свою немочь: какая лихорадку, иная – жар, третья – веселье хмельное, а та, у которой волосы скручены в житний крендель, – смертную тоску; принялись катать парнишонку из кулька да в рогозку, горстать и мичкать, перебирая косточки, шлепать и выминать, как взошедшее в квашне тестичко, то вытягивать голени, то выкручивать руки, и каждая девица краше одна другой, и каждая прокуда старается взять верх, придумывая себе особую усладу; иная выколупывает из обочий глаза, вставляя морские раковинки, другая лезет в исподники к шулняткам, накачивая соком причиндалы, третья дует в рот, глубоко заползая тонким змеиным языком в нутро Макалю, где вскипает и «шарчит» слюна, – и каждая бесова навадница норовит ухватить свою долю от сладенького парнишечки, что по милости деда кормщика Федора Макаля угодил в самую преисподнюю и сейчас прощается с жизнью. (На промыслах в разволочных избушках подобная история совсем не в диво: весной придут в зимовье артельщики навестить охотников, а встречает их могильная тишина и затхлая стужа: валяются подле нар два окоченелых тела.)

Видно, девка Знобея была доброй сестрой Старухи-Цинги – так позднее решили зверовщики, когда Пётра рассказал на стане историю о случившемся, иль парень поглянулся цинготнице, только стала девка хранить Петруху от хворей и забот. За ночь он добро выпотел, встал на ноги, крепко протопил печь, мелко накрошил мороженой оленины и неторопливо съел, выпил корчик «ставки», закусил морошкою, и каждая еда была в сытость и пользу, медленно вытягивала к жизни: прислушивался исподволь к себе и никаких изъянов не находил. Тихо было в зимовейке, никто не толокся, не хохотал, не домогался Петрухи, не вем куда исчезли одиннадцать красоток, возжелавших дарового праздника. Знать, отступились от паренька, поплыли на карбасе искать себе других женихов… И Знобея не давала о себе знать… Так начиналась у Петры новая жизнь. Юный помор пока не продал душу Ироду, но, отдав сердце Знобее, подпал под ее власть, еще не зная о том.

На воле Грумант замирился с океаном, уже не пылил, не ставил снежные засеки, не гудел в поднебесные трубы, не выл из ущелий и распадков, не лаял, подобно сотням груманланских псов: он затих под снежными палестинами, покрываясь настом, и сейчас отдыхал, утомленно вглядывался в простор, откуда ожидались гости, новые кочи, лодьи, шняки, карбасы и раньшины с неугомонными поморами на борту, ради куска хлеба насущного презревшими смерть. Льды отогнало в глубину залива, и густая черная волна с трудом накатывала из мрака на уступистый скалистый берег, почти не оставляя на кромке океана тюленьих останков. С приходом на промысел новых людей Грумант каждый раз как бы оживал, поновлялся для мистических историй, которые, увы, никто не занесет в биографию гранитного живого дома.

Пётра оттянул волочильную доску и кочережкой пробил в навале снега дыру. Пурга сникла, небо очистилось, высыпали звезды с кулак, они искрились и вздрагивали, готовые свалиться на каменный остров; по небу гуляли, переливались, вздымались столбами цветные сполохи, пели праздничные стихиры, вершины гор, отзываясь на божьи восклицания, загорелись зыбким зеленым пламенем, на ледники невидимая рука хозяйки Груманта накинула настиранные нарядные половики. Заповедный затерянный угол морской Руси, отлученный долгой ночью от великой родины, торжественно сиял в тишине, подобно алмазной горе Меру. Столько и доставил Господь радости Груманту. В такую