Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

помещения были прибиты лавки шириной в три фута, покрытые медвежьими шкурами, на которых спала команда. Постели капитана и фельдшера были постланы шкурами белых песцов, а кровати кормщика, повара и плотника и некоторых других – овечьими шкурами. Стены были гладко и замечательно чисты. Гладкий чистый потолок был сбит из толстых ровных досок. Свет попадал в помещение через достаточное количество стеклянных окошек в два квадратных фута величиною, пол же был глиняный. Все помещение имело с наружной стороны длину шестьдесят футов и ширину тридцать четыре фута. Оно было построено из толстых четырехугольных бревен двенадцать дюймов в диаметре, проконопаченных сухим мхом; пазы и щели, кроме того, залиты глиною и песком. Крыша состояла из сосновых досок, прибитых гвоздями к стропилам.

По словам фельдшера зимовья, кампания русских купцов в Архангельске ежегодно отправляло сюда одно судно с экипажем, состоящим из капитана, шкипера, штурмана, фельдшера, кока и человек пятнадцать команды. С хорошими запасами муки, водки, платья, лыж, лесных материалов, строительных инструментов и других необходимых вещей. Это судно ежегодно в мае выходило из Архангельска и прибывало в июне или июле в бухту Магдалина (Смерентург), где высаживала новых зимовщиков. Судно стояло здесь от двух до трех недель, чинилось, если нужно, и затем, забрав продукты промысла и людей (зимовщиков), отправлялось в Россию».

* * *

Страшней всего для зимовщиков была бесконечно долгая глухая ночь, она, будто каменная стена, лишала воли к сопротивлению, отнимала всякие надежды на восход солнца, и тут будущее покрутчиков во многом зависело от кормщика – сладит ли он с артелью, каких слов отыщет в груди, чтобы направить зверобоя не к смерти, а к жизни. Ко времени ли прибудет в караульню, забеспокоится ли его душа по артельщикам, что страдают за метелями в суровом одиночестве разволочных избушек, и какого лиха они хватили в этот миг, приблизились к жизненному краю и с нетерпением ждут помощи от Господа: вот тут и пригождается душа «корщика», его доброрадное сердце, слышащее людские мольбы за десятки поприщ, и в эти часы лодейный водитель для артели – сам Бог.

Илья Ермаков с отроком Петрухою сели в разволочной избушке в десяти верстах от становья Магдалина, так решил Федот Макалёв (Макаль), чтобы внук оставался под приглядом. Парень не по возрасту «смелой, лихой», лезет, верхогляд, в каждую дыру, не понимая удержу и меры, не знаешь, какого беса выкинет этот чудак через минуту. Вот это самовольство на зимовке и толкает порою к дури, к поступку, лишенному всякого благоразумия, – это противоположность вялости, нерешительности, близкой к трусости.

На Козьму и Домиана последняя полоска света высеклась с запада и сгасла; железные ворота в устье небесной реки, где сшибаются небесные вихори, со скрежетом и стоном сдвинулись, и сатана накинул щеколду, «вляпал» в проушину дьяволий замок, тем показывая православным, за кем сила, чья под Полярной звездою власть и кто сторожит у подножья алмазную гору Меру. На долгие четыре месяца пресек дьавол дорогу солнцу на остывающие земли и повязал всякую кочевую душу с неизбежным свиданием с двенадцатью дочерьми Ирода.

Вторую неделю на воле пурга, ставит по горам переграды, роет засеки, кутает в башлыки и медвежьи полсти мглистые вершины и скалистые хребты, воет в разлогах и провалищах, медленно, сторожко всползает по кручам с грузной ношею снега на раменах, чтобы с вершины с грохотом обрушить беремя колючей стужи на погрузившийся в ночь Грумант: вздрогнет Большой Бурун, пошатнется, а вместе с горными уступами вскинется в испуге крохотная зимовьюшка, с головою утонувшая в метели, вздрогнут и двое сидельцев, невольно осенясь крестом и призывая Господа: «Спаси и помилуй!»

Ермакову это погодье не впервой, и саженные забои, выставленные ненастьем, тоже не в диво-знай, милок, огребайся: но томит Илью, сверлит под сердцем надсада, крутит напарьей, выгрызая дыру до хребтины. Вот и дышать тяжко, воздуху не хватает, и коленки сводит и, кабыть, мясная ества претит, не лезет в черева, и даже питье – целебная «ставка» (кислое молоко с творогом), взятая на промысел в Мезени от скорбута, вызывает странную досаду и раздражение: вот принял корчик «ставки», и никакого тебе облегчения, но тянет в груди и нудит – пригоршней бы выскрести питье из глотки, так болезненно укладывается кислое молоко в набухшем животе… Оттого что пучит в подреберье и ноет сердце, хочется выплюнуть кровоточащие зловонные зубы, невольно терзают Илью Ермакова мысли о жене и детишках: ладно ли там с ними? Дал ли задаток хозяин? Не сидят ли родные впроголодь? Только бы дотянуть до встречи с домом, а там, дай бог, все уладится… Ойкнет Ермаков, забывшись, хрустнет коленками, растягивая костомахи… Все кости захрясли и одресвели…

Такая погода порою затянется на месяц, а она ведет за собою безделицу, вот сидят в караульне двое, жирник тлеет, испуская вонючий зыбкий свет; около печуры сушатся песцовые шкуры. Густо пахнет мездрою, одеждой, бахилами, топится каменушка в углу, слоится под потолком горький дым, нельзя вздеть головы, скачут алые угольки на земляной пол, шипят, замирая; пылит снежная курева в подоконье, пехается под волочильную доску, кто-то неясно скребется в жидкую дверку – то ли языки метели ползут в зимовушку, то ли шатается вечно голодный белый «упырь», то ли колеблет ветром в ременных петлях; вьюга воет гнусаво, тоскливо, с прерывистыми вздохами и рыданиями. И так изо дня в день, сутками, неделями когда зарядит… В такие часы и выходят на зверский промысел из своей пещеры двенадцать иродовых дочерей и сыскивают себе жертву по всему Груманту, прислушиваясь к зимовьюшкам: не молит ли кто Господа о смерти; лишь светильник загаси – и сразу окажешься будто в гробу: вот и приходится держать огонь круглые сутки, прислушиваясь к стонам пурги, – не просится ли кто в подоконье. Обложные, сердитые бывают снега в Помезенье, но с грумантской погодой никак не сравнятся, прямо душу вынимают из груди…

В такую пургу зверобой не помышляет об охоте, даже не суется на улицу, – подхватит суровая падера за полы и унесет, заметет, заметелит, похоронит без отпевания, – хорошо, если наткнутся артельщики весною. И на кулемники не выходит, когда ветер сбивает с ног, с лыжами затянет в расщелину, зарочит под гранитный утес. Петруха ходил с дедом на Мурман по треску, знает, каково угодить в дороге в замятель: однажды трое суток сидели в снежной берлоге, едва вытянулись…

Уже вторую неделю мыкаются мужики в безделице. Ермаков тоскует, сопит, то гулко пурхает горлом, его от сальницы и тяжелого избяного воздуха душит кашель; поморец вяжет на веревке