Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

…В Нижу приезжали именитые знатоки, записывали на «машину с трубой», когда сказителя уже не было в живых. Но деревня помнила Проню и почитала с прежней глубиною. Вот и от Прокопия взяли двадцать былинных сюжетов, семь старин, Проне было известно и родословие сказителей, от кого пошла по Поморью древняя русская культура, которая особенно оследилась на Мезени, подчеркивая высоту старожильческого колена. Кроме былин, Проня знал исторические песни, древние баллады, духовные стихи, сказки, сказания, легенды, поверия, бухтины, мистическое предание, поморщины-скоморошины. Проня из Нижи знал всех «вралей», колдунов и ведьм, бабок-шепчушек с двенадцати берегов Русского моря. Пожалуй, это был самый дорогой бриллиант из бесценного поморского сундука, в который веками складывались народом русский эпос, мореходная наука и образное знание суровой стихии – и все это незримо, как бы само собою, щедро возвращалось в русский мир, создавало неповторимый его окрас… В той же Сибири уже мало кто нынче представляет, что их тысячелетняя биография началась с русского Ледяного океана… И пошла от устья Мезени, от тамошних старожильцев.

Прокопий Шуваев пел былины: «Дюк Степанович», «Добрыня и Алеша», «О неудавшейся женитьбе Алеши Поповича», «Добрыня и змей», «Илья Муромец и Соловей разбойник», «Дунай-сват» «Илья Муромец и сокольник», «Данила Ловчанин», «Три поездки Ильи Муромца», «Василий Игнатьевич и Батыга»…

Средь груманланов в ходу были легенды, байки, сказы, сказки, что передавались из уст в уста, из рода в род как досюльные правдивые предания, вести из прошлого. Я этого мира еще хватил краем глаза и подслушал сонным ухом, атеистическим советским сознанием, плохо запоминая и блуждая среди вымыслов, отталкиваясь от них, как от мракобесного наваждения.

И отчаянно жаль тех деревенских вечеров и неожиданных встреч – уже нельзя вернуться к ним – но даже те случайные крохи, которые я хватил в самонадеянной юности, многое в моей литературной жизни делают красочным и праздничным, наполняют ее национальным чувством, и я могу с гордостью воскликнуть: «Я – русский националист!» И вслед за Суворовым восхититься: «Быть русским – какой восторг!» Я еще застал колдунов и ведьм, бабок-шепчушек, травниц и знахарок, певцов старин и былин, вопленниц, которые дают особенно красочный и трагический окрас похоронам. Русского человека, несмотря на жизненные тягости, еще в моем детстве сопровождала мистика быта, невидимый мир Зазеркалья (полудницы и русальницы, баенники и доможирки и т. д.), в котором всею душою обреталась всевечная великая Русь, – не понимали умом и сердцем, что дни непременного чуда и сказки, праздника души неизъяснимой, неизмеряемые деньгами, уже сочтены, и меняла, процентщик, фармазон и кобыльник уже стоят в дверях, чтобы изъять под нож русскую душу. Мы, наивные дети советской страны, не готовые к бесерменской жизни, полагали, что во всей наступающей дикости и опрощении национального характера, отлучении от народных заповедей виноваты Советы с их вождями, покинувшие церковь, и вот нынче я пришел к убеждению, что именно Советы из последних сил берегли в нас русскость, крепко поколебленную еще при царях, и хранили наши души, как могли, от железной пяты процентщика и фармазона, пришедших во власть в девяносто первом. И вот приполз в Россию, как паук-крестоватик, министр цифры и прошептал, пока едва слышно, глядя себе под ноги: «Я есть посланник тьмы».

«Истые груманланы сказывают, что на Груманте Цинга ходит въявь, т. е. ходит, видимая всем, и говорит, как человек: Цинга так неодолимо действующая на человека, есть существо живущее, имеет образ страшной старухи. Эту Старуху-Цингу они считают старшей дочерью царя Ирода: она имеет одиннадцать сестер, одни распускают по острову цингу (скорбут), другие обольщают зимовщиков, чтобы свести в могилу» (А. Харитонов).

Зимовщики говорят, что Старуха с сестрами показывается людям во время «погоды», когда ветер свистит в каменных утесах Груманта, и льды торосятся со страшным грохотом и скрежетом, трутся ребрами и обрушиваются в море. В это-то время и видят гнилозубую старуху с сестрами сквозь крутящиеся снежные сполохи и вой ветра, освещенные синеватым блеском северных сияний. Сестры-цинготницы поют под жуткий вой пурги: «Здесь нет ни пенья церковного, ни звона колокольного: здесь все наше». Сестер видят охотники соблазнительно прекрасными, они оборачиваются в невест, жен, в знакомых деревенских девиц, по ком тоскует сердце. Вот и являются цинготницы-обманщицы во сне, желая продлить промышленнику сладкие видения. Охотник не хочет просыпаться, не вылезает из одеяла, цепляется за постель, старается утонуть в обманчивых грезах, картины любви и страсти доводят до безумия, изнеможения, до истерических слез. Это коварная юная Цинга забирает промышленника в свою власть. Товарищи стараются вызволить покрутчика из невменяемого состояния. Одержимого привязывают за руки к середине длинной жерди, за концы берутся четверо мужиков и бегут по снегу. Больной вынужден подчиняться силе, он вопит от невыносимой боли, он рыдает, умоляет отменить наказание, ради сладких видений готов отдать мучителям все, что у него есть из имения и денег. Он умоляет мучителей убить его одним разом, но не изводить подобными пытками. Но артельщики неумолимы. После двух-трех подобных пыток больной приходит в ум, уже не мечтает о скорой смерти, но умоляет товарищей не бросать его в беде.

По окончании промысла зимовщики собираются в становую избу, чтобы сдать добычу кормщику: рассчитавшись с ним, они вышли на берег океана поглядеть в родную сторону, помолиться Соловецкой обители и поморским святым старцам и Николаю Угоднику, добросердно наблюдавшим за мезенскими промышленниками и всячески угождавшим покрутчикам, чтобы не вышло промашки, разбоя на море и раздора; и, слава богу, зимовка закончилась благополучно, и осталось лишь добраться до Архангельского города, сырое моржовое сало сдать на салотопню, пушнину – продать перекупщикам, богатым сбыть шкуры белых медведей и уже налегке – сам себе хозяин, ощупав в загашнике двести рублей ассигнациями, завернуть (вроде бы на минутку) в кабак на пару чая, и там, возблагодарив Господа, спустить все денежки, с таким тяжким трудом нажитые на дальних скалистых берегах. «А что деньги?! – воскликнет отчаюга, мельком вспомнив жену с детишками. – Деньги дым, чамра и хмара, одно лишь заблуждение духа, бухтарма средь ясного дня, сбивающая с задуманной жизненной колеи…»

Наверное, безотчетно размышляет артельщик, как вдруг мечтания нарушает песня с океана. Мужики видят, как к берегу решительно идет карбас на двенадцати гребях, подходит так близко, что можно разглядеть на корме жуткую старуху с оскаленным черепом, с правилом в руке. На шести уножьях сидят одиннадцать молодых девок, одна краше другой.

«Я стрелю по старухе, у меня ружье заряжено двойным звериным зарядом», – сказал мужик, только что мечтавший о родном доме и бабе