Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

А оленей диких славно мы стреляли преисправно.

Белой ошкуй господин – он к нам часто приходил

Дикарино мясо кушать и у нас в избах послушать,

Что мы говорим, а мы пулею в бок дадим

Да и спицами вконец заколем наконец.

Медведь белой там сердит, своей лапой нам грозит

и шататься не велит…

Там без спицы мы не ходим, часто ошкуя находим.

Темну пору проживали, николи не горевали;

Как светлее стали дни, с разволочных потянулись,

В станову избу пришли – всех товарищей нашли.

Как великий пост пришел – слух до всех до нас дошел,

Как моржи, кричат-гремят, собираться нам велят.

Карбаса мы направляли и моржов мы промышляли

По расплавам и по льдам, по заливам и губам

и по крутым берегам.

А моржов мы не боимся и стрелять их не стыдимся.

Мы их ружьями стреляли и носками принимали.

Мы их спицами кололи и вязали на тинки.

Промышляли мы довольно и поехали на лодью:

Лодью мы нагрузили, и отправились мы в ход.

С Грумантом прощались:

Прощай, батюшка ты Грумант! Кабы больше не бывать.

Ты, Грумант-батюшка, страшон, весь горами овышен,

кругом льдами окружен.

На тебе нам жить опасно, не пришла бы смерть напрасно.

На шестах затянулись в бухту «Магдалина» («Мандолина»), старинное мезенское становище, где предки нынешних поморцев зимовали не одну сотню лет, десятки помянных крестов над гуриями у разволочных изб и становищ маячат по излукам Груманта, по многочисленным островам архипелага, губам и носам: по деревянным художествам над могилами можно писать историю Бурунов, хотя многие древние поклонные кресты от ветров и погодья уже изошли в труху, повалились, погрузились в сыпучий камешник, иные сбило пургою на лед, унесло в океан, – такова судьба памяти по мезенскому ходоку-староверцу.

Коч завели в виску, обложили камешником от случайной беды, занесли повыше якоря. Артельщики по знаку кормщика застыли на берегу лицом на восток, Проня из нижи затянул стихиру во славу Николы угодника, что пособил добраться до промышленного угодья. Все мужики были как на подбор, из удивительного северного войска, выступившего в поход: в серых рубахах из толстой, грубой овечьей шерсти – бурзунках, в толстых же штанах, заправленных в промысловые сапоги-бахилы с длинными голяшками по рассохи, подвязанными под коленками пестрыми кушаками. На опояске у каждого обязательный нож во влагалище, сшитом из нерпичьей кожи: с ножом помор не расставался даже в ночь. Без ножа на люди стыдно показаться, девки засмеют. В кошуле, сшитой из шкуры морского зайца, были компас-маточка, огниво с трутоношей и градшток – измеритель координат и высоты солнца над горизонтом…

Рослые, плечистые, шапках-мезенках с долгими ушами, закинутыми к затылку, с густой волосней, подобранной над глазами под горшок, чтобы не мешала стрелять, с русой, свалявшейся в походе бородою, забывшей ножницы, голубоглазые – эти поморы были действительно из особой человечьей породы, которую хотелось отметить добрым поклоном и уважить. Какое-то спокойствие, чинность и важность веяли от мореходцев, приплывших на моржовый сальный промысел. Особость (даже внешнюю), непохожесть на жителей суземков и лесной тайболы, мелких и несколько суетливых, отмечали многие, кто встречался с помором-мезенцем… «По делам их узнаете их». Здесь, в океане, занимались рисковым делом, били моржа, стреляли ошкуя, и каждая охота в любую минуту могла стоить жизни; самое трудное – пережить полярную ночь, метели и стужу, одиночество, борьбу со Старухой-Цингою…

Это были люди воистину «важливой» породы, знающие себе цену. Ходило же понятие у иностранцев, что русские поморы не чуют боли. Когда попадает стрела, увязнет в теле, то поморец с улыбкой вырывает стрелу вместе с копейцом. Потом они же и их дети придут в русский флот и одержат первые победы на морях. Первые пятьсот моряков будут призваны на военные корабли с Мезени, с зимнего берега.

Положив на лоб последний крест, покрутчики решительно разом отвернулись от моря и пошли в становье. Зимовьё на «Магдалине» было срублено на травяном наволоке повыше губы. Место чистое, довольно веселое, какой-то покойной неземной красоты, поляна кой-где пробрызнута мелкими желтыми маками, еще не прибитыми утренниками. Позади становья высились базальтовые скалы со множеством расщелин, откуда выбивались говорливые студенцы, гранитные горы, упираясь хребтинами в мглистое небо, увенчаны ослепительно белой шапкой ледника. И если со стороны моря берег казался мрачным, гибельным, откуда веяло мертвечиной и жутью, где не только жить страшно в зиму, но и дня-то пробыть в этом месте невыносимо, то, выйдя на берег, покрутчик скоро притирался, смирялся сердцем, не видя иного выхода, и зимовье становилось сносным житьем, где можно коротать зиму.

О двояком впечатлении Груманта на вновь прибывшего писал и академик Сергей Обручев в книге «Русские поморы на Шпицбергене»: «На экспедиционном судне “Персей” в 1926 году мы вошли в залив Стурфьорд западного Шпицбергена. Перед нами предстала мрачная бесконечная стена обрывов: черные склоны гор и между ними ярко-белые громадные ледники и покрытые снегом вершины. Только черное и белое – резкие контрасты гравюры. От нее веет холодом, картина безжизненна и страшна. Но по мере того как пробиваемся сквозь льды к берегу, мертвая картина оживает. А когда удается высадиться, пейзаж оживает – живая суровая страна. Из-под снежных круч текут с журчанием ручьи, на полярном камне растут пучки трав – настоящая зелень и даже настоящие цветы; желтые карликовые маки видны издалека».

* * *

Становая изба сажени в три в поперечнике оказалась довольно справной, обжитой, не требовала большой починки, но стоило, правда, пройтись конопаткой, заделать щели и пазье, чтобы не выдувало на улицу тепло, не свистело стужею в долгую полярную зиму, не примерзал ночью волос к сголовьицу; обновить слюдяные шибки и окончины, укрепить стояки у нар, чтобы не опружились, когда залягут в сон пятнадцать мужиков: каждому покрутчику по заведенному правилу хозяин еще в Мезени выдал оленью шкуру для постели и овчинную одевальницу, а сголовьице каждый промышленник набьет из птичьего пера сам по своей голове и шее, пока не разбежались по разволочным караульням, общие нары «ухетали» шкурами и укрывищами, каждый сам присмекивал место под свой бок. Конечно для городского господина, кто любит понежить телеса в уютных хоромах с прислугою и кухаркою, это становье покажется чем-то варварским, убогим и ужасным, картиною из того скотского мира, куда заталкивает неизбежная нищета каждого бедняка и охотника. Пол земляной, между горбылистыми лежаками узкий проход не более двух аршин ширины.