Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

ни на йоту подвинуться в познании необыкновенной судьбы помора, чтобы случайно увидев подгулявших мезенских парней у кабака, вдруг обличить их в лености, лишенных и капли человеческой добродетели.

А меня-то удивило вдруг неожиданное открытие: братцы, каким это образом или чудесной божеской силою на берегах ледяного океана в затрапезных диких утаенных местах вдруг проросла отрасль русского племени, ни на кого не похожая ни внешним обличьем, ни нравами, ни поклончивостью богу, ни тем смирением, которое дается лишь людям возвышенным, лишенным всякого себялюбия, ни чертами характера, способного к артельной работе и единой судьбе в самых мелочах, трудных (порою и несносимых) житейских условиях, когда, презрев опасности и постоянную близость смерти, искали пути спасения души своей…

И долго же она не скудела, эта веточка от мезенского древа, выросшего на болотистой ворге, на много лет хватило этих рукодельных бесстрашных людей, что одним могучим порывом, презрев небрежение властей, принялись изо всех своих сил уряживать государство, будто только тем и занимались, что воевали ясачные народишки, полоняли под царя дальние земли, – и все так ладно скроилось, и каждому нашлась удача, хотя особых благ не обещивали государи, когда верстали в казаки, даже и про жалованье частенько позабывали: но это была пора нового взросления русского народа, новый прыжок за окоем, какой мало кому удавался из оседлых племен: а к XVIII веку и Мезень, и Пинежка уже перестали искать себе новых угодий (от добра добра не ищут). И как бы ни долили лихолетья, бесхлебица, тройная и четверная налога, какую взвалил царь Петр на хребтину поморянина, то, пожалуй, так бы и сидел промышленник на ледяном океане, где хваткому человеку всегда найдется дело…

Максимов, как свойственно было духовным и национальным холодным созерцателям середины XIX века, когда чувство великоросса никак не отзывалось на сердце, не грело, а было какой-то вычурной претензией, которой стыдились: это Суворов мог воскликнуть в упоении от победы: «Быть русским – какой восторг!» Максимов, думаю, подобных чувств не испытывал, хотя прошел как паломник большую часть крестьянской России, пристально вглядываясь в физиономию каждого племени, которое попадалось ему по дороге и запечатлевая ее; зато сколько нашлось всяких признательных слов для угро-финнов, лопарей, ненцев, саами, ижемцев, хантов, манси, – для тех малых народов, что уцелели на ветви древа истории лишь благодаря русскому человеку, который в эту последнюю минуту всеобщего обвала народов в аидову теснину привелся рядом и, исполняя родовое правоверие и привычную человечность, кинул в пучину безмолвия непроторженную вервь спасения и вытянул гибнущие в отчаянии отростки народов на Лукоморье… К спасительному дубу. Удивляет странная охладелость ко всему русскому у самих православных, словно бы крестьяне Поморья вовсе чужие люди, и душа оттого не принимает их, что они чужие, и, оказывается, ничего не обнаруживается в них родного: случайно сошлись в чужом месте, пригребли к рукам земли, присвоили, а теперь грубо помыкают старожильцами, как своими рабами, взятыми в полон силою. таково и по сей день бытует мнение «у конторских шляп», живущих при ведомствах.

Пятьдесят дней от Петрова дни до Семена Летопроводца заняла дорога океаном от Мезени до Груманта – самый быстрый ход: хорошо, повитерь подгадала: такое погодье редко на веку случается помору, и никто из артели не догадывался, что до них за последние пять лет у Груманта на завороте море разбило сорок кочей, лодей и шняк, погибло, кроме мезенских пятнадцати мещан, еще человек шестьсот, а то и поболе, в самой разовой поре мужики, может, потому так редко на горизонте вспыхивает парусок, туго всхлапывает от полуночника, гоня бедовое суденко в крутую голомень, на восточные отроги Шпицбергена, где лежат нетревожные моржовые станицы… трудно чиновному сидельцу-конторщику представить, как пятьдесят дней плыла по ледовитому океану крохотная горстка отчаюг, что ради хлеба насущного в двести рублей ассигнациями и штофа водки сбились под парус крохотной посудинки в четырнадцать метров длиною, шитой березовым вичьем и вересовым кореньем: и поплыли-то в самый океанский распах, где волны порою в десять метров высотою легко сокрушают и огромные корабли, связанные железом: а тут плоскодонный коч под ровдужным парусом правит бесстрашная рука мезенского корщика во владения Старухи-Цинги, когда под днищем игрушечного кораблика километры черной студеной бездны, а в борт тычется взоденек в белых кружавчиках, да так и норовит, игрун, опружить лодку, и со всех сторон, будто ищейные кобеля, сбиваются в жадную стаю ледяные торосы, готовые легким пожатьем раздавить тонкие сосновые бортовинки.

О последней своей зимовке, наверное, пел Проня Шуваев из нижи: его стихи запомнил брат Николай и жена Прокопия Фёкла. От них и записал этнограф С.В. Максимов в книге «Год на севере».

Песня долгая, но в ней множество тех безлукавных подробностей, что уже давно выпали из поморского оборота, да и сами промыслы призатухли, поиссякли. Вот и того бывалого мореходца на берегах океана уже нет, повывелся, ушел редкостный человек с бела света и унес свою натуру, так и потухает, линяет, навсегда выпадает из народной памяти и нашего мельчающего сознания досюльная жизнь, которой так гордился русский помор, как донской казак – своим конем, удивительный по характеру и героической судьбе, чего так странно не заметил (иль не хотел видеть) путешественник Максимов.

…Мы ко Груманту пришли, становище не нашли, —

Призадумались немного, тут сказал нам кормщик строго:

Ну, ребята, не робей, вылезай на марса-рей:

И смотрите хорошенько! что мне помнится маленько:

«Э-там будто становьё, старопрежно зимовьё!»

Ты правду нам сказал! – марсовой тут закричал

И рукою указал: «Магдалина против нас, и в заворот зайдем сейчас».

В заворот мы заходили, в становьё лодью вводили,

Чтоб зимой ей тут стоять, нам об ней не горевать.

Тут на гору собирались, мы с привалом поздравлялись,

В становой избе сходились, крестом богу помолились;

Друг на друга мы взглянули, тяжеленько вздохнули!

«Ну, ребята, не тужить! Надо здесь зиму прожить.

Поживем, попромышляем, зверей разных постреляем!

Скоро темная зима поминуется сама:

Там наступит весна-красна – нам тужить теперь напрасно».

И бросивши заботу, принялись мы за работу;

Станову избу исправить, полки, печку приналадить,

От погод обороняться и теплее согреваться.

А разволочные избушки строить будем, как игрушки,

Научились мы тотчас. Поздравляю теперь вас!

По избушкам потянулись, друг со другом распростились,

И давай здесь зимовать, промышлять, зверей смекать.

По избушкам жить опасно, не пришла бы смерть напрасно.

Мы кулемки становили: песчей белых наловили,