Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

Печура-каменка без трубы, сложена из булыжника на глине, топится по-черному, как все кушные и промысловые избы по северам, удушливый дым стелется пеленою по-над головами, если стоишь на коленях, выедает глаза до трахомы, до куриной слепоты, выходит на волю через продух в стене (пятник).

(Еще на моей памяти по Пёзе-реке, притоке Мезени, жил народ в кушных избах, что топились по-черному. Такая истопка просила меньше дров, но давала больше тепла. Иногда, прижаливая березовых поленьев, пятник, дверь и заслонку, прикрывали до времени, порою не замечая под угольями, тихо тлеющую головню. И народ частенько угорал, а порой и умирал… Еще на моей памяти у нас на задах огорода стояла (как и у всех) банька по-черному, убогая клетушка, дым выметывался через дверь и пятник в стене. В этой истопке по-черному я мылся до десятого класса, пока не выехал в мир… Быт XVI века во многом.)

Такие зимовья ставились по всем берегам Ледяного океана, их устрйство, быт и правила поведения были проверены поморами за века промысловых кочевий, негласно узаконены охотниками. И даже сама скудость, убогость и нищета промыслового быта не толкала к каким-то коренным переменам. Поморский устав выверялся сотнями зимовок, неизбежными драмами и злоключениями. И когда что-то лишнее вдруг проникало в сам незыблемый регламент зимовки, невольно отнимало лишние силы иль вносило разладицу в сам неписаный устав поморской артели, и наступал вдруг день полного неповиновения, и тогда кормщик просил артель навести порядок в команде. Даже малая размолвка в становье могла только похитить добычу, но и привести к беде, иль к гибели многих (а то и всех) покрутчиков. Увы, случалось подобное несчастие и по вине самовольщиков, отпетых голов, позабывших Христа, кому все было трын-трава, и позднее подобный ужасный случай входил в летописную иль изустную историю груманланов (такова отчаянная судьба мезенского кормщика Гвоздарева, потерявшего всю артель на острове Большой Бурун от отчаянных богомерзких головорезов).

Теснота не особенно угнетала покрутчиков. Но вот к вечеру уже стемнилось, запалили жирник, большую светильню из топленого моржового жира – как бы открыли зимовье, дали ему напутствие, и тут каждый при вечереющй тусклой заре глянули друг другу в глаза, сильно приуставшие за долгий переход. Все были заморщинены, заветренные лицом от хлесткого морского ветра, выжимающего слезу, от усталости, валкой волны, от которой остамела каждая костка и скурутилась винтом каждая жилка.

Дух жирника был густой, «притормкий», им напитывалось со временем не только все прокисшее зимовье, но и весь приклад, каждая одежонка промысловая, да и сам воздух зимовья состоял, казалось, из сплошного ворванного сала. Но после, в долгую, в четыре месяца, непроглядную ночь, когда жирник будет дыметь сутками не переставая, да к светильне подмешается горькая дурь от кушной печуры, от подгорелой рыбацкой выти, весь стоялый воздух станет еще гуще от прелой овчины, грубой мокрой одежды, развешанной для просушки, от бахил, пропитанных ворванью, от свежих оленьих и песцовых и медвежьих шкур, распяленных у стены для выделки, от преющей мездры и бочек свежего сала, настроганного от моржатины, от потных пятнадцати мужиков, – вот этот терпкий воздух вскруживал самую сильную голову и мог запросто захмелить пуще вина. Когда топили печь, то жар и угар от дровишек, уже особенно не донимали зимовщика, не вводили в беспокойство, как бы не напиться угару – «дармового тепла».

За пятьдесят суток зверовщики так измаялись в дороге, так было все неувалисто для отдыха на коче, так неукладисто на крохотном суденке, где каждый уголок коча занят промышленным снарядом, а тут, на «Магдалине», Господь позволил «растягнуть» измозглое тело; едва позобали ужну, чего настряпали Петруха Макалёв (внук кормщика) и Проня из Нижи, да с тем, перекрестивши рот, и рухнули в сон. Слава Христу, становье оказалось свободным… Не надо тяпать топоришком все заново…

А уж ветер на воле запосвистывал, завопил во сто вдовьих визгловатых глоток, и громовый накат с моря принялся встряхивать зимовьюшку, и баньку у подножия горы, и промышленные амбары, и карбасы – и под эти валы могучего океана сладко, безмятежно спать… Братцы мои, да век бы не распахивал глаз, желанно и сладко потянулся к жизни каждый телесный мосолик. И только кормщик не давал себе «отдоха», что-то неловко, занозисто ковырял в засаленной книженции пером, притулившись к сальнице, выставлял буковки и цифири, почасту поминая Христа, сверял с памятью пройденные версты и мили, выправлял завороты и носы, новые отмелья, баклыши и корги, улова и сувои, чтобы не забыть переменчивый норов океана в обратной дороге к дому и о всех путевых новинах непременно известить слободских мужиков…

10

…Большинство покрутчиков разьезжались парами по разволочным избам, чтобы заняться в темную пору охотничьим промыслом на кулемных путиках, длина которых доходила до сорока верст…

На Ивана Постного придут к Груманту к Титовой Губе (Китовая бухта), другие плывут на Малые Буруны (о. Эдж), где мезенцы стали промышлять на пятьсот лет раньше норвегов и шведов. Здесь становая изба. От Титовой губы к югу на девяносто верст три станка (кушные изобки на двоих), и к северу на сорока верстах стоит разволочная караульня. С Ивана Постного и до Козьмы Дамиана (27 сентября стреляют оленей, мясо на еду, а шкуры и сало – хозяину. С Козьмы и Дамиана и до Сретенья солнца не видно, стоит ночь, на воле хозяйничают только в тихую погоду при свете звезд и сполохов. И в это время промышляют белых и голубых песцов в кулемки, западнями или (корытцами). По путику ходят лишь в тихую погоду, в пургу из хижы носа не показывают – смерти подобно. Оленей стреляют, кто больно ловок, но в темноте трудно выцелить быка: уйдет раненый в горы, после ищи-свищи – пустая трата времени, ног и огневого зелья перевод. Белого медведку берут на пищаль или на спицу (рогатину), если повадится ошкуй ходить к зимовью, ломиться в дверь, лезет на крышу, сгадывает у продуха охотника, чтобы зацепить лапою и забрать беспечную душу. Тогда спасу от него нет…

Петрухе выпала судьба промышлять до Сретенья с Ильей Ермаковым из Большой Жерди. В помощь вызвался Проня из Нижи. Кормщик благословил баюнка в наставники внуку, да чтоб собрали три разволочные зимовейки и расставили кулемник (охотничье ухожье на пятьдесят верст). Другим же днем на карбасе двинулись к Малым Бурунам, но в губу не пустили торосы, да и скалистым берегом попадать по ухожью – скоро убьешь ноги, а песца не возьмешь. Повернули от «Магдалины» на север, а того