Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

ухожья берегом 1800 верст, и в первый же день на десятой версте от становья собрали караульню в полторы сажени, сколотили нары, в углу на укосинах сладили столик из двух горбылей, из камня сложили печуру-кушницу, закатили в сени кадушку с моченой морошкой да ушат со ставкой. Время не тянули, в три топора только успевай ошкуривать стены, вывешивать углы и мшить пазьё. Тут лениться некогда: сама работа подгоняет, дает азарта. Караульня вышла на славу: больше напоминала лисью нору, но другая на промысле и не годна. Не натопишь… В следующие два дня выставили на сорока верстах еще две разволочные изобки.

Море дышало кротко, на полвздоха, вода загустела в тесто, залосела, из дальних глубин океана стали украдчиво, бесшумно подплывать несяки в облаках стужи, у берегов появилось сало, лед стал сбиваться в станицы, последние птицы, кроме куропаток, ушли на Матёру, и, будто привидения, отблескивая белым мрамором, приплыли сказочные дворцы, океанские поднебесные замки, извещая о близкой зиме. В воздухе запахло снегом.

Мужики выставили кулемки, развезли приваду из тухлого тюленьего мяса, выкинутого на заплески прибойной волною, на эту поедь скоро двинутся голодные тундровые лисы, прилетят куропоти, неясыть, сокола-слетки, совы и вся жирующая местная птица, привалит мелкая алчная зверушка, которая прячется в каменьях, и нет ей укорота. И, конечно, пригребется белый хозяин, обнюхивая лыжный, скоро стекленеющий след, втягивая носопыркой «притормкий» человечий запах… Путики долгие, каменистые дороги увалистые, охотники притомились: пора вернуться на становье и по чистой воде завезти в развалочную избушку харч, питье, дрова и промышленное снаряжение. А пока гранитный Грумант, казалось, дымился назревающей стужею. В распадках и расселинах, в провалах пещериц и в ущельях меж базальтовых круч неведомые дьявольи слуги развели сотни костров, где насыльщики подземного мира заваривали постное варево, чтобы потчивать сатаниных причетников. Но если и принюхаться, то единственный горький дымок курился от караульни Ильи Ермакова, а сами охотники, пользуясь доброй погодою, охотились невдали от зимовьюшки и скрадывали оленье стадо. В бесснежье, когда и пустую-то кережку далеко не оттащишь, много оленей не примешь на пищаль, и потому не азартничали поморцы, а скрадывали из-под ветра, ползком, чтобы зря не переводить пули и не пугать зверя. Да и на горбине своей больше одной туши не утянешь к зимовью, и в ночь не оставишь мясо без присмотра – скоро придет голодный ведмедко и не только переймет на себя добычу, но и тут же заломает промышленника. Оленьи туши свежевали на месте охоты, олень, отбежав каких-то сотню метров, скоро успокаивался и продолжал копытить землю, выщипывать крохотные кустышки травы и еры, желтых маков и вереска. Парное мясо рубили на полти, заворачивали в шкуры и тащили в зимовье, складывали в сенях, чтобы остыло, сала настрогали для светильни. Удача подстегивала азарт, невольные дурные мысли бежали прочь, и Петрухе вся эта деловая кутерьма лишь приносила молодеческий розжиг. Петрованко думал: ему бы такую прорву охоты, да на Мезени, он бы порадовал мясцом и маманю с сестреницами и всех близких по околотку. Если под Окладниковой слободкою и спроворишь хора или сырицу, то ближе верховьев Пыи-реки и не ищи… Бычок-то он справный, пожалуй, пуда на четыре свесит, попробуй доставить свежину к дому. Пуп сорвешь… А тут нá тебе, легкота, все под боком, в радость такой промысел.

Мужики нажарили свежины, одну тушу изрезали в ломти, разложили на печуре вялиться, промысловую «кожурину» и пропотевшие «бузурунки» развесили в запечке сушиться. Туда же сунули бахилы и меховые чулки из неблюя. Прокопий Шуваев принес из сеней берестяный корчик с оленьей кровью. Сделал глоток. «Еще теплая… кровя-то. Самое то, первачок… Цинга-Старуха от нее наутек… Ну, крещеные, с походом!»

Петруха не удивился угощению Прони Шуваева. Каждую зиму у них на заулке о край мезенской ворги самоядь шумно забивала оленное стадо, кидая собакам здоровенные костомахи, тянули из горла стеклянной четверти водку, взятую в мезенском кабаке, тут же (на закуску) черпали ненцы в разъятой оленной брюшине дымящуюся кровь и пили, отряхая рукавом малицы с жиденькой бороденки густые бордовые ягоды, что-то невнятно гугнили, а упившись, расползались по Слободе, сам себе сват и брат, – такая человечья простота была по душе Петрухе: и когда за уличной трапезой остались одни самоедки, чтобы захмелиться, пока беспамятно валяются под взвозом оленщики, – перепадало от баб и своим мальчишкам, и парням с Печорского конца. Мезенская поросль по заведенному русскому обычаю как бы шла за родню, тут сдруживались, крестосовались, и это случайное братство потом растекалось на многие годы…

Не чинясь и не жеманясь, Петруха выпил до дна, остатки крови плеснул на ладони, развозил по щекам, как бы умылся, облизал пальцы и воскликнул довольно: «Хорошо пошла… Как медку принял с груделой морошкою. Перышком гагачьим помазали по черевам».

Прокопий сбродил в сени, принес корчик оленей крови, уже остывшей, спросил у Ермакова: «Причастись, Илья!.. Будешь, нет? Хоть спробуй…» Покрутчик потянул носом воздух, прислушался к себе, сладковатый запах крови позывал на тошноту. Решительно отказался: «Пожалуй, нет, что-то душу спирает. Как ты хошь, Проня… Нет». – «Жидкий ты человек, травой живешь, а тут жизнь. Возьми себя в руки…» – «Но я не зверь, чтобы кровищу зучить…» – «Я, по-твоему, зверюга? Закоим в артель повязался?.. Тут другомя нельзя… Не прихиляйся, Пыха. Прижмет, жить захочешь, будешь сырком ворванное мясо трескать за милу душу. Да еще припрашивать». – «Не наваливай, дедо… Видишь, человек не хочет». – «А ты помолчи, щанок! – прикрикнул Проня. – Сегодня он человек, а завтра трупище окаянное. Сволокут в скудельницу, столько и нажился… Первым делом, Петруха, если нет «ставки», ешьте от цинги мерзлое сырое мясо… Нарежьте на мелкие кусочки и жуйте. Обязательно надо пить теплую кровь, как убьете оленя; больше двигайтесь; ешьте сырую ложечную траву, она попадается на Груманте».

Проня из Нижи высоко себя нес, дерзких неслушников не поваживал, сразу давал укорота, до последних дней «ходил по путям», не вылезал с моря и знал, как должен вести себя покрутчик. Научился петь у мезенского старика Ивана Мухи из деревни Жукова Гора, что возле Большой Жерди, да и сам-то Проня, родом, видимо, из Большой слободы, где от веку жил целый куст сказителей, и от них досюльные байки и песни широко разошлись по всему Северу. Прокопию Шуваеву поклонялись все «знаткие» головы, знали ему цену как поморцу, отмеченному Господом. А внук кормщика Макаля заерестился, запросто посчитал Прокопия Шуваева в ровню себе, но старик сразу поставил Петруху на место… Дескать, «всяк сверчок знай свой шесток». В море все ведется по чину, росписям и заслугам: