Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

«Отваливай, сестры, здесь есть табака и кислая морошка, но нет нам поживы», – приказала страшная старуха, и карбас стремительно исчез в океане.

«Не стреляй, ребята, не ворошите злыдней, – остановил кормщик. – Они нас не трогают, и вы их не задейте…»

Эта легенда была записана Харитоновым на Груманте в начале XIX века с чьих-то уст. Вполне этим рассказчиком мог быть Прокопий Шуваев из Нижи, что трижды зимовал на Больших Бурунах и уже тогда был известным сказителем на весь Русский Север. Или кто-то из его большой мезенской фамилии Шуваевых. Сам Харитонов эту легенду (как и другие) сочинять бы не стал, ибо не обладал литературным талантом и той искренней верою в мир невидимый, но живой, как верили простые мезенские поморяне, нисколько не сомневаясь в правде живого «дышущего» моря, не списывая ее (эту крестьянскую сущую правду) в мир вымысла, сказки. Вера в чудо, в мир таинственный жила в Помезеньи долго, до середины XX века, и эту незыбимость святого поклона в предание, неисповедимую, таинственную глубину земной, непостижной жизни я застал не только на Белом море, но и на Рязанщине.

Сказания о цинготницах, двенадцати дочерях царя Ирода, жили на всех берегах великого Скифского океана и отличались лишь небольшими разночтениями на Матке, Вайгаче, Шараповых Кошках, на Колгуеве, на Моржевце, в Обской губе, на Таймыре… От цинги скончались на Северах тысячи груманлан, умерли в самых невыносимых условиях, часто ложились под крест без отпевания, беспамятно, в великих мучениях. Но знания о грядущих бедах, предчувствия о трагическом конце не останавливали мезенских груманлан от великих походов на восток. Это была судьба моих предков, а от судьбы не убежишь… Ничего легендарного в этих мучениях, испытаниях русского духа, наверное, не было, но борьба с Сатаною и его служителями просила какой-то красоты, величественных трагедийных картин. Скитаясь по миру, русские скифы несли с собою на Севера от Средиземного моря и Крымских скал не только образы войны и мира, мужество, силу духа, дружинность и артельность, но и трагические картины Троянской войны, соборность жизни, любовь к соплеменнику, ибо без нее, без любви и почитания ближнего как брата во Христе, невозможно было устроить жизнь в океане и покрут на ледовитых островах.

11

Зверобойка Федота Макалёва (Протопопова) выпадет не совсем удачной. Но в этой же бухте Магдалины зимовал с ватагою Самсон Суханов (будущий знаменитый каменотес, строитель Петербурга). Суханову еще не было и восемнадцати, но, судя по воспоминаниям груманланов, он был внушителен видом, невероятно силен для своих лет, свободно ходил с рогатиной на ошкуя и ползал по гранитным кручам, собирая гагачий пух, и никогда не праздновал труса, даже когда брал белого медведя на нож…

Знакомый Ломоносова староверец Амос Корнилов с 1737 года пятнадцать раз бывал на Груманте и в 1650 году волею случая спас трех зверобоев, пробывших на острове Малые Буруны более шести лет (об этом речь пойдет позднее). Мезенец Федот Рахманин уже в преклонном возрасте ходил на лодье «Иоанн Креститель» и зимовал на Медвежьем острове не менее семи раз. В глубокой старости умер на острове Малые Буруны мезенец Иван Рогачев, воздвигший во славу русских мореходов помянный крест. В 1743–1749 годах у Малых Бурунов море разбило сорок кочей и взяло к себе более шестисот зверобоев. В 1770 году у острова Чарль Фореланд от голода и цинги погибла вся зверобойная артель. В 1851 году в гавани Ред-Бай от цинги скончались двенадцать груманланов из Мезени и Кеми.

Мезенец Анатолий Минкин записал поморское сказание о поморке Ольгушке Хромчихе, которая лет триста назад водила лодьи на Грумант…

Если шведы, приговоренные к смертной казни, отказывались зимовать на островах Шпицбергена, чтобы получить помилование, значит, полярная земля обладала такими ужасающими чертами, что даже упоминания о ледяных кручах, где живет Груманланский Пес, а заправляет владениями Старуха-Цинга с одиннадцатью сестрами, – так вот, даже упоминание о заколдованной стране, одна лишь мысль помереть там, внушала неодолимый ужас, более страшный, чем топор палача; аидовы теснины Шпицбергена для скандинава казались лютее ада, откуда нет выхода в чистилище. Может, и потому шведы появились на Груманте после русских поморов через четыреста лет. Даже отчаянный храбростью Самсон Суханов, отъезжая с Груманта, сочинил песню:

Грумант угрюмый, прости!

На родину нас отпусти!

На тебе жить так страшно —

Бойся смерти всечасно.

Совы на буграх, косогорах,

Лютые звери там в норах:

Снеги не сходят долой,

Грумант вечно седой.

С Грумантом простились,

Все домой заторопились;

На корабль взобрались,

За работу принялись,

Якорь, паруса подняли.

Чтоб попутный ветр в пути

Дал к Архангельску придти!

На обратном пути поморов захватила сильнейшая буря, которая носила судно больше месяца. Только в сентябре 1785 года артель вернулась в Архангельск.

Самсон Суханов, будущий известный ваятель-каменотес, строитель Исакиевского собора в Петербурге, родился в 1766 году на Вологодчине в бедной крестьянской семье. Семнадцати лет попал в Архангельск, где и нанялся в зверобойную артель на Грумант. У берегов Норвегии лодья попала в сильнейший шторм и с большим трудом добралась до бухты Магдалина, где покрутчики и заселились на зимовку. Им выпал завидный промысловый успех. Судно вернулось в Архангельск с большой добычей. За год зверобои достали трехсот моржей, восемьдесят морских зайцев, сто пятьдесят тюленей, сто белух, сто пятьдесят белых медведей, в пятнадцати верстах от становья собрали двадцать пудов гагачьего пуха и несколько мешков яиц…

Это была единственная поездка Суханова в Арктику: получив от богатени деньги, Суханов отправился в столицу; имея от природы огромную силу, устроился в каменотесы и впоследствии стал знаменитым русским ваятелем-строителем грандиозных дворцов, соборов и мостов. А песнь о Груманте пошла в народ…

Русское зимовье на Груманте в бухте Магдалина посетил в 1780 году англичанин Бакстрем. Он оставил воспоминания: «Тогда в становье тоже жили русские, у них, по словам Бакстрема, были длинные бороды, меховые шапки, тулупы из шкур белых и черных овец шерстью вверх, сапоги и длинные ножи вроде сабель, подвешенных сбоку.

Жилище русских состояло из двух половин, каждое площадью около тридцати квадратных футов, с очень низким потолком. Посредине дома стояла круглая печка, которая помещению и служила кухней и хлебопекарней. Она отапливалась плавником. Большая труба служила одновременно для выхода дыма и для копчения мяса. К трем стенам среднего