Отчий край - Константин Федорович Седых

– Ты не об этих говори! – перебил его Алексей Соколов. – Ты о богачах скажи, которым сам любил в рот заглядывать.

– Ну, чья бы корова мычала, а твоя бы лучше молчала! – огрызнулся Прокоп. – Это ты собирался зятем у Кехи Кустова стать и работал на него бесплатно целых пять лет. Ты ведь до своего партизанства шибко недоделанным был, от Агейки-то недалеко ушел.

– Товарищ Носков! – перебил Димов. – Зачем же взаимные оскорбления? Мало ли кто из нас был прежде дураком. Это к делу не относится.

– Ну раз не относится, тогда я кончил, – обиделся Прокоп и сел на свое место.

Соколов крикнул:

– Ловкач, ничего не скажешь! Так о богатых и не заикнулся. Позвольте тогда мне. – Он встал, снял с себя шапку, расстегнул полушубок и только потом заговорил: – Некоторым, товарищ Димов, домой лучше и не показываться. Никогда мы не простим таких, как Архип и Петька Кустовы, братья Барышниковы, Кузька Поляков и Елисей Каргин. Петька и Кузька – оба каратели, Архип и Барышниковы наших на расправу выдавали, а Каргин в дружину народ шашкой загонял и ранил в бою Кушаверова. Не лучше и другие богачи, все они отличились. Много по их милости вдов и сирот наделано, – и он принялся перечислять по именам и фамилиям всех, на кого был справедливо озлоблен.

После него выступил Семен.

– Власть теперь наша, товарищи! Дорого мы за нее заплатили и никогда никому не отдадим. Все, кого называл здесь Алексей Соколов, натворили нам беды и горя. Они это знают и домой не вернутся. Жалеть о них не будем. Нам надо свою житуху налаживать. Давайте договоримся, что нам делать с имуществом богачей. Как мы здесь решим, так и будет. Уездный ревком нас поддержит. Я предлагаю хлеб бежавших богачей распределить между теми, кому нечего есть, в первую очередь дадим беднейшим из партизан. В дома вселим тех, чьи усадьбы спалили семеновцы.

Партизаны дружно поддержали его, а остальные сидели и помалкивали. Они уже решили про себя, что не возьмут кулацкого хлеба, если им и будут предлагать его. Они все еще боялись возвращения богачей, способных за любую свою вещь растерзать кого угодно. Но партизаны знали свою силу и потому принялись горячо обсуждать предложение Семена. Переселиться в дома богачей готовы были все.

После долгих споров согласились, что в дом Архипа Кустова должен переселиться Семен, в дом Кустова Иннокентия – Авдотья и Ганька Улыбины. Остальные дома предоставлялись Луке Ивачеву, Симону Колесникову, Гавриилу Мурзину и семьям погибших партизан Григория Первухина и Никиты Клыкова.

Мурзин предложил отнять у Митьки Каргина половину дома, как принадлежащую его брату Елисею, но его никто не поддержал. Большой чепаловский дом согласились отдать под клуб и читальню. Кандидатом в председатели сельревкома наметили Семена, его заместителем – Симона. Для вывозки и обмолота кулацкого хлеба решили организовать воскресник.

Уезжая в Завод прямо со сходки, Димов заявил, что через несколько дней будет прислано в поселок официальное распоряжение о передаче кулацких домов лицам, пострадавшим от белогвардейского террора.

Довольные таким решением, партизаны расходились с собрания с веселыми разговорами и песнями.

– Толковая башка этот Димов, – говорил своим спутникам Луке Ивачеву и Никуле Лопатину Алексей Соколов. – Сразу взял быка за рога. А то вон сколько домов пустовало, и никто не смел к ним подступиться.

– Вот вернутся богачи из-за границы, так покажут, как чужим добром распоряжаться, – сказал ему со смешком Никула, которому уже не терпелось похвастаться первому встречному, что он был участником самой что ни на есть секретной партизанской сходки.

– Не вернутся, не бойся. Скорее Драгоценка пересохнет, чем они домой заявятся. Ты об этом лучше и не думай, – прикрикнул на него Соколов. – И еще я тебе скажу вот что: ты ведь самый зловредный в поселке трепач. Тебя как путного пригласили на сходку, а ты обязательно начнешь звонить всем и каждому. Лучше этого не делай, иначе лишим тебя доверия.

– Да отсохни мой язык, чтобы я кому-нибудь хоть слово сказал о собрании, – поклялся Никула.

Тут в разговор вмешался Лука и стал смеяться над Соколовым за то, что отказался он от предложенной ему половины дома Кузьмы Полякова.

– Ты что же, Алеха, так и решил бездомным остаться? Зачем от дома отказался? Ведь тебе, хоть ты и недоделанный, жениться надо. Нечего тебе в холостяках слоняться. Мужик ты из себя видный, за тебя при новой власти любая девка выскочить согласится.

– Женитьба вдруг не делается, – огрызнулся недовольный таким разговором Соколов. – Я пока могу и без собственного угла обойтись. Пусть лучше семейные устраиваются. А потом, может быть, я в поселке и не останусь. Я, скорее всего, в приискатели подамся.

– Это твое любезное дело – куда податься, а только своя изба не помешала бы. Ты в нее мог при случае квартирантов пустить.

– Я не спекулянт, и отвяжись ты от меня со своими советами, – рассердился Соколов, отстал от них и пошел в обратную сторону.

– Это он к Маруське Букатовой подался, – сообщил во всеуслышанье Никула. – Он к ней давно подкатывается, да не получается. Сохнет она по Федоту Муратову. Тот с ней шибко крутил, частенько и ночевал у ней, когда она летом в амбарушке спала.

– Чего же звонишь об этом на всю улицу? – напал на него Лука. – Ты что, за уши их с Федоткой держал? Позоришь девку, на Федота напраслину возводишь. Не похвалит он тебя за это, когда вернется. А вернется он скоро.

– Ну, это еще когда будет, – рассмеялся Никула. – Он, говорят, ушел служить в народную армию. Дослужится там до полковника или генерала и глаз домой не покажет.

– Храбрый ты, когда поблизости Федота нет, – сказал услыхавший его Симон Колесников. – И как только не надоест тебе языком молоть.

31

Семен возвращался с собрания с Людмилой Ивановной. Она попросила проводить ее до школы и, не видя в этом ничего особенного, сама взяла его под руку. Семена, никогда ни с кем не ходившего так, это не на шутку озадачило. Он растерянно оглянулся по сторонам, желая убедиться, не видят ли и не смеются ли над ними люди. Но никого поблизости не было. Он немного успокоился, но чувство стыда и неловкости так и не покинуло его. С необычайным напряжением во всем теле вел он Людмилу Ивановну посредине улицы, боясь пошевелить рукой, вокруг которой так крепко обвилась ее рука. Боясь поскользнуться на спуске с бугра, учительница невольно прижималась к нему потесней. И тогда