Отчий край - Константин Федорович Седых

Во второй половине ночи Алена перестала бредить и стонать. Наступил для нее благодатный отдых. Авдотья Михайловна встала с топчана, подкинула в печурку дров и совсем потушила лампу. Еще некоторое время Семен глядел на дверцу печурки. Проделанные внизу ее небольшие квадратные отверстия, пока не разгорелся огонь, светились во мраке, как окна далекого дома. Потом, когда загудел, заиграл огонь и зашумела закипающая вода в чугуне, на пол легли и затрепетали красные полосы света, бившего из отверстий. Семену показалось, что перед ним во мраке несется нескончаемо длинный поезд. Под шум этого поезда он наконец и заснул, а проснулся, когда окно зимовья побелело от утреннего света.

Печурка снова жарко топилась. Чугунок вовсю кипел, а Авдотья Михайловна, умыв Алену теплой водой, поила ее сладким чаем. Увидев, что Семен проснулся, Алена поздоровалась с ним:

– Здравствуй, Сеня!.. Замаялись вы, однако, со мной?

– Здравствуй, здравствуй!.. Как себя чувствуешь?

– Да ничего, только ослабла шибко. Сижу и шатаюсь, как пьяная. Что тебе доктор-то говорил – долго я еще хворать буду?

– Нет, теперь недолго. Скоро дела должны пойти на поправку. Долго только не сиди, а то как бы не простудиться. Остывать тебе никак нельзя.

– А ты совсем вернулся?

– Совсем. Навоевался – хватит с меня. Давай поправляйся да на новую квартиру переезжать будем.

– Раз ты у меня дома – залеживаться не стану, обязательно подымусь, – слабым голосом тянула свое Алена. – Только ты мне, Сеня, почаще чайку хорошего доставай. Истосковалась я по чаю, на березовой чаге да на сушеной морковке сидючи. Их хоть по фунту заваривай – толку все равно никакого… Теперь бы нам еще Романа дождаться да женить его, чтобы тетке Авдотье замена была…

Устав от сидения и разговора, Алена скоро легла и спокойно уснула. Прикрывая ее одеялом, Авдотья Михайловна сказала:

– Теперь у нее на сердце легко, даст Бог – поправится. Сходи-ка ты к Лаврухе Кислицыну. Он тут контрабандист из контрабандистов. Один теперь за купца Чепалова и за потребиловку торгует. У него только и купишь хорошего-то чаю.

32

В солнечный январский полдень распахнулись в поселке дворы и ставни брошенных богачами домов. Новые хозяева принялись наводить порядок в настуженных, по-нежилому угрюмых кухнях и горницах. В очищенных от холодной золы русских печах и плитах с веселым треском загорелись припасенные для такого случая дрова. Широкие непрерывные ленты дыма медленно потянулись из печей в заиндевелые дымоходы. Скоро оттуда начали падать на давно не беленные шестки и разлетаться брызгами черные от сажи капли. Они тут же испарялись, оставляя после себя крепко въедавшиеся в известь темные крапины.

Всем, кто в этот час шел и ехал мимо оживших домов, казалось, что стала светлей и нарядней улица. Она улыбалась солнцу всеми своими окнами. Из труб валил густой клубящийся дым. Порывистый ветер, налетая от Драгоценки, рвал его в клочья, низко прибивал к земле или уносил в глубокое раздолье неба.

Семен, вынужденный задержаться с новосельем из-за болезни Алены, не удержался и пошел поглядеть, как устраивались люди на новое жительство. Первым на его пути оказался дом Иннокентия Кустова, в который переезжали Авдотья Михайловна и Ганька. В просторной кухне у них давно топилась русская печь и пристроенная к ней плита. Авдотья Михайловна белила стены, а Ганька оклеивал бумагой только что вставленные и законопаченные зимние рамы.

Семен поздоровался с ними, поздравил с новосельем.

– Спасибо, Семен Евдокимович! Рады мы, что снова с тобой соседями будем. Как Алена у тебя сегодня?

– Получше теперь. Хворь на перелом пошла… Гаврюха у тебя ладный вымахал. Перерос, однако, Романа-то.

– А где теперь наш Роман? Об этом ты мне толком так и не сказал ничего.

– Скорее всего, в Чите. Слышал я, что его полк на Песчанку перевели. Роман молодой, ему еще служить да служить, как медному котелку.

– Три года воевал, и все ему мало. Мог бы уже и домой вернуться.

– Время не пришло. Придется и послужить, и повоевать… А как вы живете?

– Да всяко приходится. Спасибо брату Федору и Марфе Андреевне – не забывают нас. Нет-нет да и пришлют что-нибудь.

– Значит, Меньшовы не за границей?

– Нет, все дома живут. Теперь они и хлеб сеют, и сено косят на своей стороне, а не на китайской. У китайцев землю больше не арендуют.

Помолчав, Семен обратился к Ганьке:

– Ты почему на партизанской сходке не был?

– А меня никто не приглашал.

– Это Герасим, холера, про тебя забыл. Я его выругаю за это. Нечего тебе в стороне от наших дел быть. Придется запрягаться в общественную работу. Мы ведь тебе службу нашли. Без тебя тебя женили. Хотим писарем сельревкома сделать. Ты как, согласишься на это?

Ганька залился ярким, во все щеки румянцем, доверчиво улыбнулся Семену и твердо ответил:

– Соглашусь.

Авдотья Михайловна напустилась на него:

– Вот как наши-то!.. Он согласен. Да ты бы хоть спросил сперва, будут ли тебе на прокорм давать. А потом какой же из тебя писарь? Вон раньше Егор Большак действительно на писаря походил. Разговаривал с казаками как генерал, очки без надобности носил и охулки на руку не давал. Со всех и за все брал.

– При новой власти нам такие писаря не нужны. Взяточников нам не надо. Пусть Егорка, если и вернется, свой хлеб по-другому теперь зарабатывает.

– Все это так, да какой же из Ганьки писарь, когда и по годам он недомерок. Он вам так написарит, что потом сам черт в его писанине ноги сломает.

– Ничего, что молодой. Грамота у него добрая – все-таки пять лет учился. Правда, по-хорошему ему бы дальше учиться следовало. Только, видно, годик-другой подождать придется. Время все еще тревожное, да и возможности никакой нет у парня. Так что пускай в писарях послужит. Платить будем, на еду и одежду заработает.

– А старого писаря куда денете? У нас ведь какой-то приезжий писарит. Где его Герасим выкопал – никто толком не знает. Вид у него совсем не писарский.

– Знаю я его. Это Степан Харин. Он раньше в станичном правлении писарем работал. Пьяница, каких редко встретишь… Ну ладно, наговорился с вами, пойду погляжу, как другие устраиваются. – Семен попрощался и пошел дальше.

У Луки Ивачева мать и жена спозаранку жарко натопили кухню и горницу. Горница была выбелена, крашенный охрой пол в ней вымыт, немудрящая мебель расставлена по местам. Анна Григорьевна, мать Луки, в подоткнутой юбке и надетых на босые ноги старых галошах стояла посредине комнаты и оглядывалась по сторонам.

– Что, Анна Григорьевна, налюбоваться не можешь? – спросил