Отчий край - Константин Федорович Седых

Чтобы не молчать и отвлечься от своих, как показалось ему, постыдных мыслей, он спросил:

– Ну как, понравилась сходка? – и собственный голос показался ему чужим и противным.

– Хорошее собрание, – с чувством отозвалась учительница, – и партизаны ваши – симпатичный народ. Говорили резко, смело и, главное, умно. С такими людьми можно гору свернуть.

Семен ничего не успел ей ответить. Впереди, на дороге, послышался скрип шагов. Навстречу им шли, весело переговариваясь, парни. Ни свернуть, ни спрятаться от них было нельзя, и Семену сразу стало жарко. «Ничего, авось не узнают», – подумал он и поглубже втянул голову в воротник полушубка. Парни молча разминулись с ними. Отойдя немного, один спросил другого:

– Кто это с учительницей?

– Семен Забережный. Я его сразу узнал.

– Вот ловкий! – воскликнул первый. – Дома жена при смерти, а он с учительницей под ручку шляется.

Семен вздрогнул и пошатнулся, как от пощечины.

– Ну народ! – сокрушенно вздохнул он. – Пойдет теперь звону по поселку.

– Это я вас подвела. Я виновата. Простите, Семен Евдокимович, – сказала тоже расстроенная Людмила Ивановна. – Я и не подумала, что могу причинить вам такую неприятность…

– Ничего! – махнул рукой Семен. – К чистому не пристанет. Посудачат и надоест.

– Только не сердитесь на меня, – попросила Людмила Ивановна.

– Что вы, что вы!.. За это не сердятся. Вот я прошелся с вами и будто десять лет с плеч скинул…

Когда они прощались у школьной ограды, Людмила Ивановна неожиданно спросила его:

– Скажите, вы давно знаете товарища Димова?

– Да, порядочно. Еще до революции приходилось встречать. А что это он ночевать не остался? Он ведь две ночи хотел у нас пробыть.

Людмила Ивановна не ответила ему, а спросила:

– Как, по-вашему, хороший он человек?

– По-моему, не плохой. Я его, во всяком случае, уважаю.

– Я бы вот тоже хотела уважать, но… – Она многозначительно умолкла.

– Чем же это он вам насолил? – грубовато и добродушно осведомился приятно пораженный Семен.

– К женщинам у него совсем нетоварищеское отношение. Прямо-таки бесцеремонное. Заехал ко мне, хотя я его и не приглашала. Ну, раз начальство заехало – надо принимать. И я приняла его по-хорошему, а он истолковал это по-своему. Пришлось очень крепко осадить его. Он собирался здесь до завтра остаться, но после этого уехал прямо с собрания и даже из простой вежливости не попрощался со мной.

– Вон оно что! – воскликнул втайне ликующий Семен. – Никогда бы этого о нем не подумал. Нехорошо он поступает, нехорошо!! Я ему об этом при случае скажу.

– Нет, нет! – испугалась Людмила Ивановна. – Пусть это останется между нами. Он может подумать, что я сплетница, а я этого не хочу. Так что очень прошу ничего не говорить ему.

«Вот и пойми ее! – подумал Семен. – И за каким тогда чертом она мне все это рассказывала? Пожаловалась и в кусты. Однако ей Димов все-таки понравился. Видный он, черт, и краснобай отменный. Кому угодно голову вскружить может», – снова позавидовал он Димову, сам не желая того, и, распрощавшись с учительницей, побрел домой.

Дома у него все было по-прежнему. Около Алены дежурила Авдотья Михайловна Улыбина, расторопная и непоседливая, как всю свою жизнь. В печурке у нее все время потрескивали сухие дрова, в зимовье было тепло. Остриженная наголо Алена металась и бредила. На лбу у нее лежало намоченное холодной водой полотенце. Авдотья Михайловна следила, чтобы оно не скатывалось с головы. Пронька, тоже с остриженной под машинку головой, спал на широкой лавке, отодвинутой от стены. Вместо подушки лежала у него в изголовье отцовская шинель.

– Как дела, Михайловна? – спросил, раздеваясь, Семен.

– Сегодня подольше в памяти была. Уж совсем на дворе стемнело, когда ее разморило и начала она сама с собой разговаривать. Покушать-то хочешь? У меня похлебка сварена.

– Покорми, покорми, с утра ничего не ел.

Нарезав хлеба и налив в миску похлебки, Авдотья Михайловна спросила:

– Зачем это собирали вас?

– Большое дело решалось. В дома беженцев переселяться будем. Вам отдали дом Иннокентия Кустова, а мне – его сына Архипа. Всем, кого пожгли, досталось по дому.

– Слава тебе, Господи! – перекрестилась Авдотья Михайловна. – Намучились мы, настрадались, пора и по-людски пожить. Я еще с осени к председателю ходила, просила куда-нибудь нас из зимовейки переселить. Так ведь он мало что отказал, еще пугать вздумал. Ты, говорит, подожди, не торопись, неизвестно, мол, что завтра будет. Крепко я тогда с ним поцапкалась, да все без толку. И чего его такого в председателях держут?

– Значит, одобряешь наше решение? – улыбнулся Семен.

– Да я вас за это всех расцеловать готова, – откликнулась она уже от кровати, где меняла полотенце на голове Алены. Сменив его, поправила сползшее с Проньки одеяло, привернула начинавшую коптить лампу и вернулась к столу. Увидев, что Семен опорожнил миску, спросила:

– Еще налить?

– Наливай, похлебка добрая.

– Ну и ешь на здоровье, раз нравится. А с Аленой, даст Бог, все хорошо кончится – переболеет и выздоровеет. Без тебя бы она не вынесла, а теперь смерть ее попугает да отступится. Она ей не поддастся. Кстати ты вернулся домой, ох и кстати… Переселять-то когда начнете?

– Как только получим из Завода распоряжение. Дело за ним не станет. Димов обещал с нарочным выслать.

Легли спать – Семен на лежанке, Авдотья Михайловна на топчане, поставленном рядом с кроватью. В лампе убавили свет. В зимовье стало полутемно. Алена невнятным и каким-то сдавленным голосом разговаривала с невидимыми собеседниками. Она чего-то боялась, о чем-то предупреждала, на кого-то жаловалась. Семен слушал ее и вспоминал о прожитой жизни. Трудная и невеселая была эта жизнь. Но Алена не любила унывать, не любила сидеть без работы. В избе у нее всегда было прибрано. Каждую субботу она скоблила и щелоком мыла пол, залавок, столы и скамьи. Потом топила баню. Когда в доме не было ни крошки хлеба, ни копейки денег, шла к богачам на поденщину. Весной копала чужие огороды, садила картошку, стирала и мыла, стригла овец. Летом подряжалась поливать капусту, косить и жать. Осенью трепала коноплю, крошила и солила капусту, а зимой вязала на богатых чулки и варежки, была стряпухой на свадьбах. И никогда Семен не слыхал от нее ни единой жалобы. А сколько пришлось ей вытерпеть в годы Гражданской войны! Дважды она была на волоске от смерти. Первый раз ее чуть не растерзали Сергей Ильич Чепалов и Платон Волокитин. Во второй – ее рубили и не дорубили каратели. Шрам на левой стороне головы и почти перерубленная в кисти левая рука – память о тех страшных днях. «Сколько же ты из-за меня, бедная, выстрадала, – думал он. – На всю жизнь я в неоплатном долгу перед тобой. Наберись, родная, сил, одолей этот