Отчий край - Константин Федорович Седых

– Да нет, я не любуюсь. Как будто и все на месте у меня здесь, а чего-то не хватает. Никак не могу сообразить чего, вот и стою, бездельничаю. – Вдруг она всплеснула руками и вскрикнула: – А, догадалась, Семен, догадалась-таки. Ведь икон у меня не хватает, от этого и кажется передний угол совсем пустым.

– Так за чем же дело стало? Бери иконы и ставь на божницу. Это не запрещено.

– А где я их возьму? Наши иконы вместе с избой сгорели. Барышниковы дом бросили, а иконы с собой увезли за границу. Просто не придумаю, где и взять мне их. Раньше ими торговали в Заводе, теперь же ни за какие деньги не достанешь.

– Ничего, мать, без икон проживем, – сказал с усмешкой Лука. – Был бы свой угол…

– Нет, тоскливо без них будет. И Богу как следует не помолишься. Да ты не скаль зубы, не скаль. Нечего над родной матерью смеяться.

– Да я не смеюсь, что ты, мать! Ты шибко не расстраивайся. Какую-нибудь завалящую иконку я тебе достану.

– Завалящую! – передразнила его Анна Григорьевна. – Сам ты после этого завалящий. И как у тебя язык поворачивается такое говорить? Вон Семен, хоть и партизан, а по-твоему не выражается.

А Семен стоял и посмеивался про себя. Было странно ему наблюдать, как мудрая душевная старуха, к которой испытывал он искреннее уважение, огорчалась из-за таких пустяков. И еще он пытался вспомнить, есть ли икона у него в зимовье, но, к своему удивлению, так и не вспомнил.

Симон Колесников устраивался в доме напротив. Он стоял в ограде с топором в руках. Встречая Семена, он первым делом пожаловался:

– Беда у меня, паря Семен. Баба дурит – переезжать не хочет. Ты погляди, что мы тут утром нашли. – И он показал, вытащив из кармана шинели, вырванный из ученической тетради листок с нацарапанными на нем чернильным карандашом каракулями.

– Ну, я таких каракуль не разберу, – сказал Семен. – Прочитай сам, что тут написано.

– Вот послушай. «Красно… партизанам. Рано радуетесь чужому добру. Даром вам это не пройдет. Вернемся из-за границы и вытряхнем вас на улицу, да еще плетей попробовать заставим…» Вот, брат, чем грозят. – И Симон сокрушенно вздохнул.

– Пускай себе грозят. Волков бояться – в лес не ходить. Опасаться, конечно, надо, поджог устроить могут. Только труса праздновать твоей Матрене нечего. Оружие у тебя есть, постоять за себя при случае можешь. Угостишь любого гада.

– Неужели кто из Барышниковых в поселке прячется?

– По-моему, нет. Кто-нибудь из ихних родственников старается. На испуг думают взять. Надо к ним приглядеться…

Первую ночь на новом месте Симон спал не раздеваясь, заряженную винтовку держал в изголовье. Но прошла она спокойно, ни разу не скрипнул под окнами снег. Ничего не случилось и назавтра. На третью ночь Симон разделся и крепко уснул. За полночь его разбудила спавшая рядом жена.

– Кто-то у нас под окнами ходит. Вставай, – толкнула она его под бок.

Симон вскочил, сунул ноги в валенки, накинул на плечи шинель и вышел в сени с винтовкой в руках. Постоял, прислушался, выглянул в заделанное железной решеткой слуховое окно. В ограде все было тихо. Тогда он открыл потихоньку дверь и выбежал в ограду. Кто-то тотчас же кинулся прочь от выходящих на улицу окон, закрытых на ставни. Симон бросился в улицу и увидел убегающего вдоль по улице человека. Нечего было и думать, чтобы догнать его. Симон вскинул винтовку и выстрелил в человека. От испуга тот закричал диким мальчишеским голосом и скрылся в ближайшем переулке.

Симон подошел к окнам и нашел на завалинке сшитые из овчины рукавицы небольшого размера, а на одной из ставен – приклеенную хлебным мякишем бумажку почти с тем же самым содержанием, что и в первой. Утром он отправился со своей находкой к Семену.

– Пойдем в сельревком к Герасиму. Заставим его вызвать барышниковских сестер Вассу и Манефу. У них у обеих есть парни-подростки. По-моему, это они и работают, – сказал ему Семен, и они отправились к Герасиму.

Герасим собрался ехать за сеном. В ограде у него стояли уже запряженные в сани лошади, а сам он в дохе и с кнутом в руках отдавал на крыльце какие-то приказания жене.

Узнав, зачем пришли к нему партизаны, он нехотя распряг лошадей, послал старшего сына Глеба за барышниковскими сестрами.

– Только вы их сами допрашивайте. Я этого делать не умею, – сказал он, когда пришли в сельревком.

– А ты что, потрухиваешь? – спросил его Семен.

– Не потрухиваю, а как-то неловко ни с того ни с сего к бабам вязаться.

– Ладно. Допросим без тебя Ты только сиди на председательском месте, чтобы все по закону было. Нам важно не виновника разыскать, а предупредить баб, что их оболтусы-детки с огнем играют. Ты себе знай посиживай да покашливай для солидности.

Васса и Манефа не заставили себя долго ждать. Одевшись как можно похуже, явились они в сельревком не на шутку встревоженные, с заплаканными глазами. Остановившись у дверей, робко поздоровались. Герасим приказал им садиться и обратился к Семену:

– Давай расспрашивай их, товарищ Забережный.

– Ну, бабы, рассказывайте, что у вас сегодня дома случилось? Все у вас живы-здоровы?

– Ничего у нас не случилось, – сказала рыжая Манефа.

– На здоровье тоже не жалуемся, – нараспев ответила Васса, рослая и смуглая, как цыганка, женщина лет пятидесяти.

– Раз ничего не случилось, тогда хорошо, – загадочно усмехаясь, пристально разглядывал сестер Семен. – А чьи это рукавицы? Кто вот эти бумажки к нашим ставням приклеивает?

Сестры разревелись, стали божиться и клясться, что ничего не знают, не ведают.

– Да вы не ревите, не ревите. Слезы вам не помогут. Я не хочу допытываться, чей сопляк это сделал и по чьей указке. Я только хочу предупредить, чтобы было это в последний раз. Нас не напугаете, а себе беды наделаете. Возьмите эти рукавицы и хорошенько выпорите того, кто их потерял. Понятно?

– Зря нас пугаешь, Семен, – продолжала упорствовать Манефа. – Не наши это рукавички. У нас таких отродясь не бывало.

– Да будет тебе! – прикрикнула на нее Васса. – Убивать не собираются и ладно.

Тут подал свой голос Герасим:

– Ты, Манефа, брось открещиваться. Маркешка у тебя отпетый сынок. Я тебе как председатель говорю: приструнь его, иначе его арестовать придется. Долго мне с вами некогда разговаривать. Забирайте рукавицы и убирайтесь. Нам вашего добра не надо. Я их сейчас на двор выкину и подглядывать не буду, кто их из вас подберет.

Он вышел на крыльцо, бросил рукавицы на протоптанную в снегу тропинку и, вернувшись, сказал сестрам:

– Идите с богом.

Они распрощались и ушли.

Минут через десять после их ухода он снова вышел