Отчий край - Константин Федорович Седых

– Говорят, гостиница раньше была.

– Это при царе, а при белых здесь семеновская контрразведка помещалась. В подвалах арестованных битком набито было. Там их пытали, там и в расход выводили. Семеновцы и сожгли его, чтобы замести следы своих преступлений.

Дальше на ступенях скупо освещенного одноэтажного дома со стеклянными дверями шумела и толкалась большая толпа девушек, военной и штатской молодежи. Рядом с дверями висели два ярко намалеванных плаката.

– Что это за плакаты развешаны? Не знаешь?

– Это не плакаты, товарищ Улыбин. Афиши это. Здесь иллюзион находится. Живые картины показывают. Видали или не доводилось?

– Сроду не видал. Надо будет как-нибудь собраться.

– Обязательно сходите. Не пожалеете, – сказал ординарец.

В штабе НРА Роман предъявил свои документы дежурному командиру с красной повязкой на рукаве суконного френча, с большими накладными карманами на боках и на груди.

– Присаживайтесь, товарищ. Прошу минуточку обождать. Сейчас я доложу о вас, – сказал он с отменной вежливостью и стал звонить по стоявшему на столе телефону.

– Товарищ начальник штаба! Докладывает дежурный по штабу Верещагин. Здесь прибыл командир Одиннадцатого партизанского полка товарищ Улыбин… Немедленно проводить? Слушаюсь…

Начальник штаба Остряков, бритоголовый коренастый мужчина среднего возраста, в синих бриджах и белых бурках с загнутыми голенищами, встретил Романа на средине своего просторного кабинета. На малиновых петлицах у него были нашиты красно-синие ромбы, над левым карманом коричневого френча сверкал орден Красного Знамени на алой розетке.

– Здравствуйте, товарищ Улыбин! – крепко пожимая Роману руку, сказал он голосом радушного хозяина. Глаза его доброжелательно улыбались. – Рад познакомиться. Прошу садиться.

Роман присел к столу на обитый коричневой кожей стул с высокой резной спинкой. Пока Остряков задергивал на стрельчатых окнах шелковые шторы, Роман разглядывал кабинет с лепным потолком и хрустальной люстрой, с большой картой Дальнего Востока на стене.

– Когда прибыли, товарищ Улыбин? – спросил Остряков, усаживаясь за стол и делаясь официальным.

– Сегодня в одиннадцать часов.

– Как устроились на новом месте?

– Хорошо. Встретили нас как полагается. Все было приготовлено к нашему приезду.

– Так и должно быть. Сколько людей в вашем полку?

– Всего четыреста пятьдесят человек. Почти половина разъехались по домам.

– Как настроены бойцы? Охотно идут в Народно-революционную армию?

– Настроение неплохое. Война, конечно, надоела, но понимают, что служить надо.

Остряков постучал по столу спичечной коробкой, помедлил и спросил:

– Скажите, товарищ Улыбин, вы были выборным командиром полка?

– Нет, меня не выбирали. Командовать полком меня назначил наш комкор Кузьма Удалов, а штаб партизанской армии утвердил мое назначение.

– Как отнесутся ваши партизаны к тому, что командовать полком будет назначен другой товарищ?

Роман вспыхнул, выпрямился на стуле, резко ответил:

– Не могу знать. Сам я готов служить кем угодно и где угодно, а о бойцах ничего не скажу. Но думаю, что никакой бузы не будет. Ребята поймут, что так надо.

– Я очень рад, что вы отнеслись спокойно к моим словам, – усмехнулся Остряков, от которого не ускользнуло, как дернулся на стуле Роман. – Хорошо, что вы не переоцениваете самого себя, не ударяетесь в амбицию. Мы вас знаем и ценим. Вы показали себя способным командиром партизанского полка. Мы собираемся послать вас в военно-политическое училище, а на ваше место назначим командира, имеющего специальное военное образование. Мы создаем регулярную армию, и нам нужны командиры, знающие свое дело, способные научить бойцов всему, что требуется в современных условиях… Кстати, какое у вас образование?

– Учился пять лет. Окончил двухклассное станичное училище.

– Значит, человек вы достаточно грамотный. Думаю, что дело с вашим зачислением в училище будет легко улажено. Подучитесь, а там снова пойдете командовать батальоном или полком… Завтра к вам прибудет новый командир. Сдадите ему полк, а сами явитесь в распоряжение начальника отдела кадров товарища Головина.

От Острякова Роман вышел обиженный и возмущенный. Ему казалось, что Остряков разговаривал с ним пренебрежительно и поступил совершенно несправедливо. «Выходит, не гож я стал. Учиться отправляют, – думал он с горьким смешком. – Поучат, а потом еще поглядят, куда можно будет сунуть. Только я им не писарь, не интендант, а боевой командир. Я человек известный, меня все Забайкалье знает. Воевал не хуже других. Недаром Удалов меня в пример ставил. А тут живо рассудили по-своему. Явились на готовенькое, забрали все в свои руки и распоряжаются», – горячился он, имея в виду всех, кто пришел в Забайкалье с Пятой армией, забыв о том, как долго и страстно ждал ее прихода вместе со всеми.

– Ну, как дела, товарищ Улыбин? Все в порядке? – спросил его дожидавшийся с конями у подъезда ординарец.

– В порядке… С полка сняли. Учиться отправляют. Нам, говорят, неграмотные не нужны.

– Да что это они, безголовые, что ли? Такими командирами швыряются, – не очень искренне возмутился ординарец. – А вы шибко не расстраивайтесь. Учиться дело не плохое. Подучитесь, а там, глядишь, и на дивизию поставят.

– Поставят, дожидайся… Ты вот что. Поезжай куда-нибудь на постоялый двор, я тут пройдусь в одно место. Только скажи, где тебя искать потом?

– На Албазинской улице. Спросите постоялый двор Мошковича. Это недалеко от главной.

Ординарец уехал, а Роман пошел разыскивать дядю Василия Андреевича, работающего в Дальбюро ЦК РКП(б). На работе дяди не оказалось. Узнав его адрес, Роман решил побывать у него на квартире.

У ворот городского сада, недалеко от ресторана «Сибирское товарищество», повстречался Роману командир Второго полка Косякович в сбитой набекрень папахе и распахнутой шубе-борчатке. От него изрядно разило вином.

– Здорово, Улыбин! – обрадованный неожиданной встречей, закричал Косякович. – Откуда ты тут взялся? Я слышал, что тебя на Ононе стоять оставили, а ты по Чите слоняешься.

– Перебросили нас вчера на Песчанку.

– А сейчас откуда?

– Из штаба НРА, от Острякова.

– Ну и как? Оставили командиром или тоже по шапке дали?

– По шапке. Учиться, говорят, пойдешь.

– Вот и мне то же самое сказали. А как в моем возрасте учиться? Да я одну таблицу умножения, хоть на куски меня режь, не выучу. Она у меня еще в детстве охоту к ученью отбила, а теперь и подавно. Выходит, надо мне домой подаваться. А что я там буду делать? Ни избы, ни хозяйства не осталось. Там у меня только больная баба да голодные ребятишки. Придется, должно быть, в работники или сторожа подаваться. Как был, выходит, Косякович голью перекатной, так и останется. За что же я тогда, Улыбин, воевал? За что шесть лет лоб под пули подставлял?

– Врешь, знаешь, за что головой рисковал, – усмехнулся Роман. – Не прикидывайся глупым.

– Я не прикидываюсь, я правду говорю. Раньше знал, а теперь ни черта не понимаю. Подсунули нам вместо советской власти какой-то «буфер», министров над нами поставили. Как думаешь,