Отчий край - Константин Федорович Седых

Занятый этими мыслями, Роман неожиданно вспомнил, как сам был поражен яркой красотой Антонины Степановны, как больно уколола его ревнивая зависть к дяде. И снова ему сделалось мучительно стыдно за это мимолетное, но непростительное чувство.

Разыскав на постоялом дворе Мошковича, своего ординарца, Роман приказал ему привести коней. Когда сели и поехали, ординарец сказал ему:

– А я вас ждал-ждал, да и ждать перестал. Думал, что где-нибудь ночевать остались.

– Я так и хотел сделать, – сознался Роман. – Только ничего у меня с ночевкой не вышло. Пришел я к одному хорошему знакомому, чтобы наговориться вволю, а его угораздило жениться. Сам он уже в годах, а жену отхватил молодую и такую красотку, каких только на конфетных обертках рисуют. Пришлось извиниться и уйти. Вот еду теперь и думаю, что за жизнь у них получится.

– Это смотря по тому, что они за люди, – сказал ординарец. – Все от этого и зависит. Я вон в восемнадцатом году, когда мы с Сергеем Лазо с Большого Невера в тайгу уходили, встретил там старика Шкарубу. Ему за шестьдесят, а бабе его от силы тридцать. К тому времени настрогали они уже полдюжины ребятишек и жили так, что друг в друге души не чаяли… Если окажется твой знакомый под стать этому Шкарубе, так будут жить за милую душу. Свяжут их дети такой веревочкой, что никакой дьявол не разорвет.

В ответ Роман горестно усмехнулся:

– Боюсь, что далеко моему знакомому до Шкарубы. Тот жил себе в тайге и никакого лиха не видел. А тут человек восемь лет на каторге отбухал, потом четыре года в ссылке на севере жил, а после этого три года воевал, с коня не слазил. Вот и боязно мне, что не все он рассчитал и взвесил с этой женитьбой… А ну, давай нажмем! – взмахнул он неожиданно нагайкой. – Так мы до утра проедем, а мне еще выспаться надо, чтобы выглядеть завтра, как огурчик с грядки…

Отдохнувшие кони легко перешли в галоп и гулко закопытили по залитой лунным светом лесной дороге. Упоенный неожиданной скачкой ординарец, скакавший рядом с Романом, вдруг запел:

Скакал казак через долину,

Скакал с Унды на Урюмкан,

Чтоб биться с белыми за волю

В строю отважных партизан…

Он пел и ждал, что Роман подтянет ему, но тот, занятый своими думами, сосредоточенно молчал да привычно поглядывал вперед и по сторонам.

3

Термометр у входа в центральную казарму показывал сорок семь градусов ниже нуля. Долину Ингоды и боковые распадки затопило сизым плотным туманом. Прижатый морозом к самой земле, он медленно клубился, оседал мохнатым инеем на крыши и деревья, на макушки телеграфных столбов. Ставшие толстыми, как канаты из белой пеньки, провода прогибались под тяжестью облепивших их ледяных кристаллов и грозили оборваться. Закутанные в тулупы часовые уже в пяти шагах не могли ничего разглядеть. На Ингоде с силой пушечных выстрелов лопался лед, с приглушенным грохотом проходили по линии невидимые в тумане поезда.

Только к десяти часам сквозь редеющий туман робко проглянуло красное солнце, стали видны деревья на вершинах ближайших сопок. К полудню туман совсем исчез. От него остались только пушистые шапки на всех столбах, заячий пух на крышах, горностаевые мантии на красавицах-соснах. Все это заблестело, запереливалось голубыми и серебряными огоньками на зимнем солнце.

Роман отдал распоряжение выстроить полк на обширном учебном плацу и, сопровождаемый Мишкой Добрыниным, пошел на станцию встречать нового командира полка. Он приезжал в двенадцать часов на пригородном поезде Чита – Кручина.

– Значит, распростишься сегодня с нами, Роман Северьянович? – спросил его Мишка, тяжело вздыхая.

– Приходится, Михаил, ничего не поделаешь. Другая жизнь пришла.

– А что за человека на твое место назначают?

– Не знаю. Я его в глаза не видел. Но думаю, что плохого не пришлют.

– Поживем – увидим, – подчеркнуто значительно сказал Мишка и умолк.

Только они вышли на перрон, как из-за поворота показался поезд. Он трижды рявкнул простуженно и басовито, выпустил облако белого пара, сбавляя ход.

На Песчанке сошло с поезда не больше десяти человек. Почти все они были военные. Один из них сразу обратил на себя внимание Романа. Одетый в крытую зеленым сукном и отороченную сизой мерлушкой бекешу, в заломленную назад папаху с красным верхом, шел он по перрону с серебряной саблей на боку. Он был гладко выбрит, широколиц и суров по виду. Квадратный подбородок и широко расставленные холодные глаза придавали ему выражение решительности и упрямства.

– Должно быть, этот, – сказал Роман Мишке.

– Сейчас узнаем. – И Мишка решительно направился к командиру, к которому присоединились теперь еще двое военных.

– Здравия желаю, товарищи командиры! – вскинув руку к папахе, приветствовал их Мишка. – Разрешите узнать, кто из вас будет вновь назначенный командир Одиннадцатого партизанского полка?

– Я! – ответил командир. – Только я приехал принимать не партизанский, а регулярный полк Народно-революционной армии. Так-то вот, товарищ! А вы что, из полка?

– Так точно! – рявкнул Мишка и повернулся к Роману, с сочувствием и жалостью глядя на него.

– Улыбин! – отрекомендовался Роман новому командиру.

– Прищепа! – едва поклонился тот и строго поздоровался: – Здравствуйте, товарищ Улыбин. А я представлял вас гораздо старше, – сказал он с легкой, больно задевшей Романа усмешкой. Романа так и передернуло.

– Мне неинтересно, каким вы меня представляли. Полк выстроен. Разрешите вас проводить к нему…

– Напрасно обижаетесь, товарищ Улыбин. Не я отбираю у вас полк, а реввоенсовет республики.

Слова Прищепы еще больнее задели Романа. Чувствуя, что ему нечего сказать в ответ, он нахмурился и замолчал.

Полк был выстроен у дощатой трибуны тремя смыкающимися под прямым углом шеренгами. Впереди центральной шеренги с развернутым знаменем полка стоял рослый знаменосец и два ассистента с шашками наголо.

Завидев приближающихся командиров, Егор Кузьмич Матафонов скомандовал высоким срывающимся голосом:

– Полк, смирно!

– Здравствуйте, товарищи партизаны! – поздоровался Роман, чувствуя, как то и дело у него перехватывает горло.

– Здравствуй, товарищ комполка! – дружно рявкнул полк, во все глаза разглядывая стоящих за спиной Романа военных. Многим уже было известно, что там находится новый командир полка.

Роман и военные поднялись на трибуну. Полк замер в ожидании. Собрав все силы, Роман обратился к партизанам с последним словом:

– Товарищи! Боевые друзья!.. Сколько бы я ни прожил на свете, всю жизнь буду гордиться тем, что командовал славным Одиннадцатым полком красных партизан Забайкалья. Никогда не забуду живых и мертвых героев полка, героев Убиенной и Богдати, Цугольского дацана и Тавын-Талагоя. Всем вам братское спасибо и низкий поклон. Сегодня я расстаюсь с вами, товарищи. Меня отзывают на другую