Отчий край - Константин Федорович Седых

должность. Тяжело расставаться с такими испытанными людьми, но приказ есть приказ. – Партизаны видели, как по щекам Романа медленно скатились и заледенели на усах две тяжелые слезы. А он еще крепче впился руками в перила трибуны и продолжал: – С сегодняшнего дня будет командовать вами новый командир, назначенный главкомом республики. Служите под его командой так же, как служили под моей. Ваш новый командир – товарищ Прищепа. Вот он. Представляю его вам… Да здравствует наша Народно-революционная армия! Да здравствуют ее новые бойцы, лихие орлы Одиннадцатого партизанского!..

– Ура!.. Ура-а!.. – грянули бойцы так громко и самозабвенно, что Роман был в душе уязвлен. Выходило, что люди были не очень расстроены разлукой с ним. От этого сразу пропала вся его растроганность, готовность прослезиться еще и еще. Червячок оскорбленного самолюбия все злее сосал его сердце.

После Романа решил выступить Прищепа, довольный тем, что бойцы не бузили, не протестовали против его назначения. Их аплодисменты, вызванные скорее всего заключительными лозунгами Романа, он принял на свой счет.

– Товарищи бойцы! – рявкнул Прищепа умеющим командовать голосом, резким и властным. – По приказу главкома товарища Блюхера с сего дня я принимаю команду над вашим полком. Для меня это немалая честь. Командовать такими бойцами почетно, и я буду гордиться этим, как гордился товарищ Улыбин. Знайте же, что отныне вы не партизаны, а бойцы Народно-революционной армии, призванной защищать свободу и независимость своей республики. Я надеюсь, что со временем заслужу ваше полное доверие и целиком оправдаю его. Узнав меня, вы станете жить со мною дружно и по-товарищески относиться ко мне. По службе я буду строгим и требовательным, а вне службы другом и товарищем любого из вас… Чтобы в будущем не было никаких недоразумений и нежелательных разговоров, я открыто заявляю, что я бывший офицер царской армии. Имел чин штабс-капитана. В Самаре меня мобилизовал в свои ряды Колчак. Прослужив у него несколько месяцев, я перебежал к красным. В рядах красных войск командовал ротой, батальоном и кавполком…

Угрюмым враждебным молчанием встретили бойцы откровенное признание Прищепы. Роман слышал, как многие из них зло и удрученно крякнули и даже выругались. А потом откуда-то из рядов донесся одиночный, словно удивленный голос:

– Офицер, значит?!

Партизаны как будто этого и ждали. Они все сразу загорланили, забушевали:

– Не надо нам такого командира!.. Катись на полусогнутых!.. Бывшему офицеру не подчинимся!.. К черту!..

– Товарищи!.. Тихо! – попробовал призвать партизан к порядку Прищепа, но никто не хотел его слушать. Люди распалялись все больше и больше, видя, что он продолжает невозмутимо стоять на трибуне. Роман решил прийти к нему на помощь. Он шагнул вперед и закричал:

– Ребята! Да чего же вы в самом деле? Перестаньте бузить! Плохого командира главком к вам не пришлет. Выходит, он знает товарища Прищепу с самой лучшей стороны…

Увидев, что Роман что-то кричит, партизаны постепенно умолкли и стали слушать. Говорил Роман долго, но не совсем искренне. В душе он был доволен, что ребята не подкачали и сбили спесь с Прищепы. Это льстило ущемленному самолюбию Романа. И говорил он только для того, чтобы показать свою полную непричастность к разыгравшемуся скандалу. Партизаны хмурились, ворчали, но не перебивали его.

Прищепа, решив, что все в порядке, снова выступил вперед, закрывая собой Романа. Не совсем обдуманно он спросил:

– Есть ли у вас какие-нибудь жалобы на старого командира?

Совершенно неуместный в таком положении его вопрос показался оскорбительным Роману и взорвал всех партизан.

– Слезай с трибуны, недорезанный! Катись туда, откуда явился! – раздались со всех сторон угрожающие крики.

На этот раз Роман не захотел унимать партизан. Слишком велика была его обида на Прищепу. Партизан стал уговаривать поднявшийся на трибуну Матафонов. Егор Кузьмич понял, что это уже настоящий бунт, который не доведет до хорошего. Ему было известно, что у главкома Блюхера суровый характер и тяжелая рука. Партизанский анархический душок выколачивал он из бойцов, не останавливаясь ни перед какими мерами. Он готовил армию республики к боям за освобождение Приморья и приучал ее прежде всего к железной дисциплине.

– Партизаны! – крикнул Матафонов. – Все вы меня знаете. Я вам худого не скажу. Как хотите, не одобряю я вашего поведения. Это же форменный бунт, анархия, чтоб ей сдохнуть. Не забывайте, что вы теперь не партизаны, а народоармейцы. Если не подчинитесь приказу главкома, вас силой заставят. А это будет на руку только нашим врагам.

Шум снова утих. На трибуну поднялся молодцевато подтянутый Мишка Добрынин.

– Разреши слово сказать? – обратился он к Роману.

– Обращайся со своей просьбой к товарищу Прищепе, – ответил Роман. – Я же не командир больше.

Прищепа, обманутый бравым видом Добрынина и его добродушной усмешкой, разрешил ему говорить. Мишка сбил на затылок папаху, решительно шагнул вперед.

– Товарищи партизаны! – заорал он на весь плац. – Что же это такое деется? Заслуженного и проверенного командира снимают и суют на его место бывшего офицера. Правильно это, я вас спрашиваю?

– Неправильно! – дружно отозвался весь полк. Прищепа налился кровью, Матафонов схватился за голову, а Роман злорадно усмехнулся. Ободренный Мишка продолжал:

– Может, Прищепа и лучше знает военное дело, чем наш Улыбин, да только неизвестно, кому от этого польза – мировой революции или международной гидре. Правильно я говорю?

– Правильно!.. Режь, не стесняйся!..

– Я предлагаю не подчиняться и просить, чтобы нам оставили старого командира, в семи кипятках варенного, испытанного и перепытанного. А товарищ Прищепа пусть возвращается в штаб и доложит об этом. Правильно я говорю?

– Правильно! – снова согласно отозвались бойцы и начали горланить пуще прежнего. Потом сотня за сотней повернулась налево кругом и двинулась с плаца к казармам.

Растерянный и возмущенный Прищепа повернулся к Роману, с бешенством в голосе сказал:

– Ловко вы все подстроили. Я, конечно, немедленно отправлюсь в штаб и обо всем доложу. Думаю, что вам от этого не поздоровится. Товарищ Блюхер сумеет навести порядок в полку…

– Ты мне эти гадости не говори! – оборвал его Роман. – Ничего я не подстраивал. Надо было самому умнее быть. Нашел время рассказывать о своем прошлом. Мог бы свою исповедь до другого раза отложить.

Когда Прищепа и его спутники удалились на станцию, к Роману подошел торжествующий Мишка:

– Ну, как оно получилось? Прокатили Прищепу на вороных?

– За каким ты чертом высказываться полез? Дубина ты этакая! Теперь беды не миновать. И тебя и меня могут под суд отправить.

– А как же мне было молчать, Роман Северьянович? Ведь ежели бы один Прищепа из офицеров был, это бы еще ничего. С ним и другой явился. Того здесь двое наших узнали. Раньше он у Семенова служил в чине сотника. Фамилия его Макаров. А как он теперь в красных оказался, это