Отчий край - Константин Федорович Седых

– Сын, товарищ Горбицын… Сирота теперь.

Горбицын положил руку на голову Проньки, вздохнул:

– Да, нелегкое дело сиротство. По себе знаю. Тоже без матери вырос. Только ты, Прокофий, головы не вешай. Время теперь совсем другое. Вырастешь, не пропадешь.

Пронька недоверчиво оглядел худощавого с проседью на висках Горбицына, потер кулаком под носом и ничего ему не ответил.

Часть вторая

1

В шести верстах от Читы находится военный городок Песчанка, где отбывали действительную службу многие поколения забайкальских казаков. По сосновому редколесью широко разбежались там кирпичные и деревянные казармы, выбеленные известью конюшни и склады, обнесенные колючей проволокой или глухими заборами. С трех сторон окружили Песчанку невысокие лесистые сопки, а с четвертой – вплотную подступила река Ингода, текущая в живописной горной долине. Берега ее украшают сосновые и березовые леса, черемуховые заросли и большие одинокие ивы на пойменных лугах.

В первых числах января на Песчанку прибыл со станции Оловянной полк Романа Улыбина. После того как разъехались по домам партизаны старших возрастов, в полку осталось всего четыреста пятьдесят человек. Им предстояло теперь стать бойцами регулярной Народно-революционной армии ДВР.

Разместив лошадей в просторных, вычищенных к их приезду конюшнях, партизаны вымылись в бане, переоделись в полученное белье и стали расходиться по казармам, украшенным кумачовыми транспарантами и гирляндами зеленых сосновых веток. Светлые, хорошо натопленные казармы привели их в отличное настроение. После сытного обеда в столовой одни улеглись отдыхать на железные койки, аккуратно застланные трофейными японскими одеялами, другие начали строчить письма, читать военную газету республики «Боец и пахарь», а третьи отправились в прилегающую к городу деревушку того же названия.

Покончив с размещением бойцов, Роман отправился со своим ординарцем в Читу, где ему надлежало явиться к начальнику штаба НРА, доложить о прибытии полка и выяснить свою дальнейшую судьбу. Поехали они не на поезде, а на конях по лесной, бегущей с сопки на сопку дороге.

Клонился к вечеру ясный морозный день. Сказочно красивым был в этот час дремучий бор в своем зимнем убранстве. Над густым темно-зеленым подлеском бронзовыми колоннами возвышались мачтовые сосны. Золотисто зеленели на солнце их кроны, синие тени стволов ступенями бесконечной лестницы лежали на дороге, усеянной конским пометом и хвоей. Изредка среди сосен встречались серебряные от пушистого инея березы. Дымчато-голубые полосы света насквозь пронизывали стынущий в снежном безмолвии лес, розовыми отблесками играли на каменных глыбах придорожных скал. Где-то высоко над головой, перелетая с ветки на ветку, резвились и попискивали красногрудые снегири, каркал, пролетая вдоль просеки, зимующий вблизи городских построек грузный ворон. С безотчетной радостью слушал Роман попискивание снегирей, простуженное карканье ворона, любовался неповторимо прекрасным видением снега и зелени, солнечных лучей и ледяной синевы небес. Растрогала и согрела его душу великая кудесница и чародейка зима, унесла мысли в невозвратные прошлые дни. Он увидел себя вдруг в такую же предвечернюю пору на накатанной до блеска дороге. Он ехал тогда домой из Лесной коммуны. Он рисковал собой, чтобы побывать дома, повидаться с фронтовиками, встретиться тайком ото всех с овдовевшей Дашуткой. Восхищаясь втайне своей безрассудной удалью, он хотел удивить своим приездом родных и больше всего Дашутку.

Но встреча с Дашуткой произошла совсем не так, как хотелось ему. Чудом спасшийся от ареста, оказался он после бани на сорокаградусном морозе в унтах на босую ногу. Долго добирался лунной ночью до заимок, надеясь там обогреться, добыть коня и уехать обратно. О встрече с Дашуткой забыл и думать. Но нежданно-негаданно свела его с ней судьба, растерянного, промерзшего до костей и голодного. До сих пор не мог он вспомнить без стыда, в каком жалком виде предстал перед ней. Узнав, какой избежал он опасности, Дашутка сделала все, чтобы помочь ему. Время, проведенное с ней на заимке, навсегда породнило их. Но не суждена была им совместная жизнь, о которой мечтали они. Белые насильники довели Дашутку до того, что она полоснула себя ножом по горлу. Известие о ее гибели дошло до Романа в дни ожесточенных июньских боев, когда некогда было предаваться безутешному горю. В то время ежедневно гибли рядом с Романом десятки родных и близких ему людей. Так что весть о новой горькой утрате не сломила, а только еще больше ожесточила его и заставила биться с врагами, не щадя себя.

Но не суждено ему было погибнуть в тех боях. Он благополучно дожил до мирных дней. Время еще не залечило его рану. Она болела, но уже не кровоточила, не повергала в тоску и отчаяние, как это было в минуту коротких передышек полгода тому назад…

С невысокого перевала увидел он утопающую в синем морозном дыму Читу, отроги Яблонового хребта на северо-западе, черный дым над трубой городской электростанции и огромный собор на центральной площади. Площадь была памятна Роману по уличному бою в августе восемнадцатого года. Еще тогда он услыхал от кого-то, что собор на ней назывался кафедральным, но что это значило – не знал до сих пор.

Чтобы добраться до штаба НРА, пришлось спуститься на главную читинскую улицу и проехать по ней из конца в конец. Широкая и прямая, она показалась Роману необыкновенно красивой и оживленной. На ней почти не было снега. Он быстро перемешивался здесь с сыпучим песком, и всю зиму в улице громыхали телеги и пролетки. Много двигалось их и сейчас навстречу ехавшему шагом Роману. Ломовые извозчики в широких штанах и телогрейках везли с вокзала мешки с мукой, мерзлые бараньи туши и каменный уголь в сколоченных из досок и плетенных из прутьев коробах. Их обгоняли рессорные пролетки легковых извозчиков, восседавших на козлах в тулупах и дохах. По каменным и дощатым тротуарам двигались во всех направлениях пешеходы, бежали из школ ученики с ранцами за плечами, проходила с оркестром какая-то воинская часть в дубленых полушубках и косматых папахах, которые со времен Русско-японской войны назывались маньчжурскими.

Проезжая большое, занимающее целый квартал здание с изразцовыми стенами, Роман увидел на стене у парадного входа черную с золотыми буквами вывеску. На ней было написано: «Совет министров Дальневосточной республики». Затем ему бросилось в глаза сожженное семеновцами при отступлении здание лучшей в городе гостиницы «Селект». В провалы окон он увидел скрученные огнем железные балки, черные от копоти и местами рухнувшие стены. По стенам расхаживали какие-то сорванцы в немыслимых лохмотьях.

– Вот черти! Сорвутся – костей не соберут, – сказал Роман ординарцу. – И чего только родители смотрят?

– Это все горькая безотцовщина. Беспризорниками их зовут, – пояснил знающий ординарец и тут же спросил: – А знаете,