Доспехи света - Кен Фоллетт

— Я никогда не бил женщину и никогда не буду.

— Поклянись, что никогда не обидишь ни меня, ни Кита.

— Ты мне не доверяешь? — В его голосе прозвучала боль.

Она настаивала.

— Я не выйду за тебя, если ты не дашь торжественного обещания. Но не обещай, если не уверен.

— Я никогда не обижу ни тебя, ни Кита. Я говорю это от всего сердца и клянусь, да поможет мне Бог.

— Тогда я выйду за тебя, и с радостью.

— Хорошо. — Он повернулся на бок, чтобы обнять ее обеими руками. — Я поговорю с викарием насчет оглашения.

Он был счастлив.

Она поцеловала его в губы и коснулась его мягкого члена. Она хотела лишь ласково его погладить, но он быстро набух в ее руке.

— Опять? — сказала она. — Уже?

— Если хочешь.

— О да, — сказала она. — Хочу.

*

После причастия в методистском зале пастор Чарльз Мидуинтер сделал объявление.

— На днях премьер-министр Питт издал два новых закона, о которых нам следует знать, — сказал он. — Спейд их объяснит.

Спейд встал.

— Парламент принял Закон о государственной измене и Закон о мятежных собраниях. Они объявляют преступлением критику правительства или короля, а также созыв собраний с целью критики правительства или короля.

Эймос знал это и был против. Его приверженность нонконформистской религии сделала его страстным поборником свободы слова. «Никто не имеет права затыкать другому рот», — думал он.

Другие в общине не задумывались о новых законах, и прямолинейное изложение Спейда вызвало гул негодования.

Когда шум утих, Спейд сказал:

— Мы не знаем точно, как они будут применять эти законы, но, по крайней мере в принципе, такое собрание, как обсуждение в Сократовском обществе книги архидьякона Пейли, будет незаконным. Суду не придется доказывать, что был бунт, достаточно того, что была критика.

— Но мы же не крепостные! — воскликнул лейтенант Дональдсон. — Они пытаются вернуться в Средневековье.

— Это больше похоже на террор в Париже, когда казнили любого, кого подозревали в нелояльности к революции, — сказал Руп Андервуд.

— Совершенно верно, — ответил Спейд. — Некоторые газеты называют это «террором Питта».

— И как, черт возьми, они оправдывают такой закон?

— Питт произнес речь, в которой сказал, что народ должен обращаться к парламенту, и только к парламенту, для исправления тех обид, на которые он может жаловаться, с уверенной надеждой на то, что ему будет оказана помощь.

— Но парламент не представляет народ. Он представляет аристократию и землевладельцев.

— Именно. Лично я считаю речь Питта смехотворной.

— Значит, мы преступники просто за то, что ведем эту беседу? — спросила Сьюзен Хискок, жена выпоротого печатника.

— Короче говоря, да, — ответил Спейд.

— Но зачем они это сделали?

— Они напуганы, — сказал он. — Они не могут выиграть войну и не могут накормить народ. Кингсбридж далеко не единственный город, где был хлебный бунт. Их ужасает, когда толпа скандирует «Хлеба и мира!» и бросает камни в короля. Они думают, что их всех гильотинируют.

Снова встал пастор Мидуинтер.

— Мы методисты, — сказал он. — Это значит, что мы верим, что каждый имеет право на свои убеждения о Боге. Это пока не противозаконно. Но нам нужно быть осторожными. Что бы мы ни думали о премьер-министре Питте, его правительстве и войне, мы должны держать свое мнение при себе, по крайней мере до тех пор, пока не узнаем, как будут действовать новые законы.

— Я с этим согласен, — сказал Спейд.

Спейд и Мидуинтер были двумя самыми уважаемыми людьми в либеральных кругах Кингсбриджа, и община приняла их слова.

Собрание закончилось, и Эймос подошел к Джейн Мидуинтер. У нее больше не было новой одежды каждые несколько месяцев, теперь, когда ее отец был простым пастором, а не соборным каноником, но она все равно умудрялась выглядеть неотразимо в своем мундире британского красного цвета и шляпке в военном стиле.

На этот раз она не поспешила уйти после службы. Обычно она ухитрялась пересекать площадь как раз в тот момент, когда англиканская община выходила из собора, чтобы пофлиртовать с виконтом Нортвудом. Но он был в Эрлкасле.

— Ваш друг Нортвуд пропустил бунт, — сказал Эймос.

— Уверена, бунта не было бы, если бы ополчением командовал виконт, — сказала она. — А не этот дурак Риддик.

Риддик был дураком, согласился Эймос, но он не был уверен, что Генри или кто-либо другой смог бы предотвратить бунт.

— А зачем он вообще поехал в Эрлкасл?

— Полагаю, он хотел сказать отцу, что не желает жениться на своей лошадиной кузине Миранде.

— Он вам это сказал?

— Не то чтобы прямо.

— Думаете, он хочет жениться на вас?

— Уверена в этом, — весело ответила она, но Эймос ей не поверил.

Он заглянул в серебристую дымку ее глаз и спросил:

— Вы его любите?

Она вполне могла бы ответить, что это не его дело, но ответила на вопрос.

— Я буду очень счастлива в браке с лордом Нортвудом, — сказала она. Вызывающая нотка подсказала Эймосу, что она утверждает то, в чем не была уверена. — Я буду графиней, и все мои подруги будут аристократками. У меня будут прекрасные наряды, и я буду носить их на изумительных балах. Меня представят королю. Он, вероятно, попросит меня стать его любовницей, а я скажу: «Но, ваше величество, разве это не будет грехом?» — и сделаю вид, что сожалею.

Джейн никогда не разделяла методистских добродетелей скромности и самоотречения, поэтому подобные речи не шокировали Эймоса. Она следовала религии своего отца без серьезной приверженности. Если бы она вышла замуж за Нортвуда, то в мгновение ока вернулась бы в лоно Англиканской церкви.

— Но вы не любите Нортвуда, — сказал он.

— Вы говорите, как мой отец.

— Ваш отец — лучший человек в Кингсбридже, и это сравнение для меня чрезмерная честь. Но я все равно говорю, что вы не любите Нортвуда.

— Эймос, вы милый человек, и я к вам хорошо отношусь, но у вас нет права меня донимать.

— Я люблю вас. Вы это знаете.

— Какими же несчастными мы были бы вместе, рабочая пчела в браке с бабочкой.

— Вы могли бы быть пчелиной маткой.

— Эймос, вы не можете