Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

вытаращив глаза и положив свою могучую руку мне на плечо. – Единственное объяснение всей этой истории такое: ангела-соблазнителя послал наш Милосердный Господь, чтобы спасти меня и направить на путь истинный. И я желаю только, чтобы такие юноши, как вы, никогда не испытывали тех страданий, которые достались мне на долю в том скиту.

Каррасклет был человеком религиозным – правда, на свой лад. Я признал его правоту во всем и даже обязался завязать свою елду узелком, хотя мой собеседник и не понял, что я пошутил.

Мне было яснее ясного, что́ случилось на том постоялом дворе, но Каррасклет слишком уверовал в Бога и никогда в жизни не поверил бы мне, даже если бы я мог доказать, что хозяин постоялого двора состоял на службе у бурбонской армии и воспользовался красавицей, чтобы задержать его, пока не прибудут солдаты, за что рассчитывал получить солидную награду.

Кроме того, как многие простые люди, Барсело был очень суеверен. Я никогда не мог ни понять этого, ни следовать приметам и поверьям, потому что получил образование в самой рационалистической из школ нашего века.

В тот же самый день Каррасклет сообщил мне, что знает наверняка, какая судьба его ждет. По его словам, самая почтенная цыганка Каталонии погадала ему по руке и заключила: вне всякого сомнения, Барсело должен закончить свои дни на острове. Он, естественно, истолковал ее слова так, как это сделал бы любой каталонец того времени: поскольку бурбонские власти превратили большинство мелких островов, расположенных вдоль средиземноморского побережья, в морские тюрьмы, Каррасклет был уверен, что враги заключат его в одну из них и он умрет в заточении.

Я не хочу рассказывать о его гибели. Иногда лучше сгладить особо острые углы даже в самых грустных историях. (И не настаивай даже!)

* * *

Каррасклет провел в Перпиньяне десять дней. Даже половины этого времени хватило бы, чтобы полюбить этого коротышку, который, несмотря на невысокий рост, сразу внушал к себе уважение. Он, со своей стороны, считал меня чудаком, всегда поступающим, как ему заблагорассудится, и был прав. Есть люди, которые рождены для Подвига, как Каррасклет, а есть и те, кто родился Напрасно, как я. Однако он всегда относился ко мне с неизменным уважением. Мой способ вести войну требовал иного оружия, невидимого для простого солдата. Я заменял огонь и отвагу на расчеты и перископы. Простой народ восхищался этой наукой, казавшейся ему больше, чем волшебством, а нам уже известно, что Каррасклет воплощал в себе народ.

Как различны мы были! Я – человек городской, выросший на берегу моря, а он – горец и сельский житель. Я – воспитанник самой лучшей в мире школы полиоркетики, пусть даже и по воле случая, а он – неграмотный и неотесанный. Я говорил на нескольких языках и, к моему сожалению, совершил путешествие за океан, а Каррасклет врос ногами в родную землю. Я – высокий и стройный, а он – маленький крепыш. Однако в Перпиньяне, несмотря на мою оплошность, мы подружились, потому что, как это ни странно, понимали друг друга. Иногда тебе бывает нужен сочувственный взгляд похожих глаз; нужны руки, которые касались того же пепла, что твои; ты хочешь узнать в другом человека, сражавшегося честно и бескорыстно.

– Франция всегда хотела создать подобие Голландии на своей южной границе, некий заслон, чтобы ослабить Испанию, отрезав от нее кусок, – убеждал его я. – И если мы надеемся завоевать такой дорогой приз, как свобода, нам придется пролить кровь на стол переговоров.

Каррасклет, конечно, был неграмотным, но отнюдь не был дураком. Сдерживая свое негодование, он сказал:

– Вы человек ученый и мир повидали; так как вы можете не замечать, что Бервик нас обманывает и просто хочет использовать?

– Мне это известно, как никому другому, – признался ему я. – Но разве у нас есть иной выход?

Бороться, бороться и бороться. Что еще нам оставалось делать? Каррасклет все еще сомневался.

– Разве для вас есть лучшее занятие, чем убивать бурбонских солдат? – спросил я. – И если, по сути дела, вы уже и так воюете против Филиппа Анжуйского, то почему бы вам не присоединиться к войскам Бервика? И, может быть, мы завоюем свободу для каталонцев. Свободу!

Военная кампания 1719 года началась пока только в наших мыслях, но я уже возложил на нее столько надежд! В союзе этих двух людей было нечто поразительное, он удивительным образом поднимал дух. В целом мире трудно было найти столь различных людей, но, по прихоти истории, им предстояло сражаться вместе.

Каталонцы пятьсот лет прожили в рамках своих Конституций и Свобод. С тех пор как в 1714 году их отменили (и к этому приложил руку Джимми!), прошло всего только пять лет, которые воспринимались как некая краткая пауза. Каталонцы были уверены, что естественный миропорядок рано или поздно восстановится и что ужасы бурбонского владычества не могут длиться вечно. Правда, из-за страшных репрессий многие каталонцы сидели на чемоданах[32]. Но стоило кому-нибудь (например, самому Джимми) дать знак, и вся страна поддержала бы его. Самым лучшим планом обычно бывает самый простой: Джимми станет молотом, а Каррасклет – наковальней.

Сначала, однако, им следовало прийти к соглашению. После двухдневных переговоров Джимми назначил Барсело полковником стрелковых войск и пожаловал ему три тысячи французских франков. Но самым главным для Каррасклета было другое: ему была вручена сотня офицерских патентов, которые он мог раздать своим людям по собственному усмотрению. (Именно на этом моменте он больше всего настаивал, деньги и чины интересовали его гораздо меньше.) Благодаря этому его голодранцы превращались в регулярное войско, по крайней мере на бумаге. Следует иметь в виду, что для микелетов эти французские патенты были настоящей драгоценностью: если бы они попали в плен, бурбонские власти трижды подумали бы, прежде чем отправить их на виселицу. В противном случае Бурбончик рисковал: французы по закону военного времени могли ответить ему тем же и казнить любых пленных испанцев.

– Сто офицерских патентов! – возмутился Джимми. – Что скажут в Версале? Офицерами должны быть люди знатные, с незапятнанной репутацией. А ты просишь, чтобы я подарил сотню назначений каким-то типам, обутым в эспадрильи. Я не стану человеком, который унижает офицерский чин и честь военных. Пятидесяти вполне хватит.

Джимми рассердился на меня, потому что в этом торге я встал на сторону Каррасклета.

– Каждый из этих грубых мужланов, – настаивал я, – стоит пятерых твоих офицеришек, которые не имеют никакого представления о войне и умеют только стрелять по куропаткам. Выдай сотню.

– Сотню? Да им не удастся собрать и двести человек! Никогда еще под командованием офицера