Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

о мире. И вот однажды вечером во время их переговоров представитель каталонцев, находящихся в изгнании, постучит в дверь комнаты, где будет отдыхать французская делегация, и скажет: «Мы проливали кровь за нашу свободу и за ваши интересы. Теперь очередь Франции выполнить свое обещание». И глава французской делегации, который наверняка будет таким толстяком, что и через дверь проходить ему будет сложно, скажет: «Pas d’histoires. Fermez la porte».

Джимми сделал несколько шагов по комнате взад и вперед, заложив руки за спину. Подумав, он остановился, посмотрел мне в глаза и сказал, сверкая улыбкой:

– Да, мне кажется, так оно и случится. – Он направился к окну, поглядел на залитый солнечным светом сад и добавил: – Правительство хочет опередить испанцев. – Он открыл окно и вздохнул. – Готовься. Завтра утром у французского регента будет урок танцев, а вечером он объявит войну Испании.

Франко-испанская война 1719 года выявила много интересных деталей и к тому же показала, что словарь европейских языков весьма ограничен. Кто-нибудь должен был бы изобрести слово, означающее «цинизм, возведенный в миллионную степень». Хотите знать, как я поступил? Последовал за ним, как верный пес.

Моя единственная надежда основывалась на безнадежности нашего положения. Каталонцы должны были хвататься за любую возможность, каким бы призрачным ни казался успех предприятия. Не бросив костей, партию не выиграть, какими бы ничтожными ни были шансы.

Джимми, подобно Юлию Цезарю, обладал множеством талантов. Он сочетал в себе военачальника и нежного любовника, его привлекали и искусство, в котором он тонко разбирался, и управление государством; он знал много языков и был великим политиком.

В этом и заключалась суть его гения: ты отдавал себе отчет, что он тобой манипулирует, но, несмотря на это, никак не мог воспротивиться. Даже сейчас, когда с тех пор Земля уже семьдесят раз повторила свой путь вокруг Солнца, я не скажу наверняка, любил ли он меня. Попробуем задать этот вопрос по-другому: если бы ему хватало хороших инженеров, стал бы он меня освобождать? Предоставляю найти ответ тебе, читатель.

Пока я выздоравливал в его доме, слуги меня видели очень редко. Я представлял собой некое подобие военной тайны. Как-то один из слуг, ничего не знавший о моем существовании, вероятно, заметил изуродованную часть моего лица без маски, поэтому во дворце ходили слухи о том, что в одной из комнат прячется чудовище. Они были правы.

Если любовный пыл – первая и самая могучая сила мироздания, то жажда мести – вторая. Мне собирались платить – и немало – за уничтожение сторонников Бурбонов. Какая мне была разница, кто они, французы или испанцы? Мы будем осаждать их города, убивать их скот, затоплять их колодцы и насиловать их дочерей. Они это заслужили.

Джимми никогда не узнал о том, что вторую маску, подаренную им, я послал Вербому, завернув ее в кусок черной шелковой ткани и приложив краткую записку:

«Ты мне еще попадешься».

* * *

После 11 сентября 1714 года многие каталонцы покинули страну, и те, кто имел такую возможность, добрался до Вены. Австрияк их принял, вероятно, из чувства стыда. Меньшего трудно было ожидать.

До самого последнего дня он слал в Барселону письма, в которых говорил о том, как гордится нашей верностью, и о том, что всегда стремится защищать каталонские интересы, и так далее и тому подобное. Ложь чистой воды! Его обман был грандиознее, чем его австрийские горы! Поверь мне, моя дорогая и ужасная Вальтрауд, потому что сейчас мне все известно: за два или даже за три года до окончания войны, в 1710-м или не позднее, чем в 1711 году, англичане, австрийцы и испанцы уже вели переговоры о мире. И Австрияк знал об этом, но ничего нам не сказал. Нам был вынесен приговор, а он это скрыл. Мы оказались разменной монетой, которую он использовал, чтобы договориться о послевоенном устройстве мира. «Я убираюсь в Австрию, а вы оставайтесь тут». А потом, удобно устроив свою задницу на австрийском троне, он стал отправлять нам свои писульки, требуя, чтобы мы оставались верны его высочеству. Если солдат в бою теряет свое ружье, его забивают розгами до смерти, но если король отправляет на бойню полмиллиона своих подданных, это считается не государственной изменой, а элементом высокой политики. Так уж устроен мир.

Но дело в том, что в 1719 году, по закону маятника, отношения между Францией и Испанией стали прохладнее, а между Францией и Германской империей – улучшились. Многие изгнанники собрали чемоданы и сгрудились в Перпиньяне, столице французской Каталонии. Все знали, что война между Францией и Испанией вот-вот разразится, и изгнанники считали, что надо готовиться к скорому и счастливому возвращению. (Я раньше уже говорил о недостатках словарей: следовало бы изобрести слово, означающее «наивность, возведенная в миллионную степень».)

Бервик переправился в Перпиньян, а я последовал за ним. Каталонские изгнанники жили весьма неплохо. На самом деле тем, кому удалось добраться до Вены, повезло больше других, потому что там Австрияк платил им пенсию. Кроме того, Перпиньян – самый большой город французской Каталонии. После стольких лет трескучего немецкого говора они снова слышали мягкую каталонскую речь. (А ты не обижайся, пиши себе и помалкивай.) Хотя изгнанники еще не попали в свою свободную страну, по крайней мере они чувствовали себя на родине.

Однако надежды Бервика завербовать из этих людей побольше солдат не оправдались. Изгнанники потеряли связь с внутренней частью страны, а кроме того, в большинстве своем раньше занимали высокое положение. Клянусь Богом, некоторые из них были те самые высокородные свиньи, которые заставили нас сражаться, привязав одну руку за спиной! Это были подлые аристократы, которые всегда чувствовали себя ближе к неприятелю, чем к собственному народу! Да, согласен, от наших солдат несло прокисшим супом, и им не хватало половины зубов, но кто беззаветно сражался до последнего вздоха на бастионах Барселоны? Кто до сих пор боролся в каталонских горах? Я вам отвечу: простой народ, который не сбежал из страны и не оказался при дворе императора с его золотыми фазанами. Misera plebs.

Ужасная Вальтрауд просит меня успокоиться и продолжать, но я не могу успокоиться, не хочу успокоиться, неохота мне успокаиваться. Сволочи!!! И ты, Вальтрауд, сторонница Революции, должна признать мою правоту! Ибо на кастильцев и французов мы зла не таили, они были врагами, которых надо убивать; а красные подстилки, эти господа с напудренными щеками, эта трусливая и бездарная элита превратили дело, за которое мы сражались, в пустышку. В глубине души красные подстилки, которые втянули нас в мировую войну,