Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

не верили в каталонские Конституции и Свободы. Но в конце концов, когда они увидели, что всем нам грозит уничтожение, участь столь невероятная и страшная, у них не оказалось иного выхода, кроме борьбы. Остатки совести не оставляли им возможности стать предателями-бутифлерами. Но их потаенный лозунг был таков: лучше цепи, чем хаос. Schnaps, налей мне Schnaps, и еще рюмку Schnaps. И пусть горечь сушит глотку, а не сердце! Марти Сувирия, вечно весел и всем доволен!

Однако вернемся к нашему рассказу. На чем мы остановились? Ты говоришь: Перпиньян, 1719 год. Что я там, черт подери, забыл, в этом Перпиньяне? А, да – налаживал связь между Бервиком и изгнанниками. Ничего себе шатия-братия: никакого толку от сих высокомерных особ не было.

– С этими типами ничего у нас не выйдет, – сказал я Джимми. – Если мы хотим завербовать много солдат, нам нужен человек, которому доверяли бы те, кто еще продолжает борьбу внутри страны, кто был бы готов снова взять в руки оружие.

– И такой человек существует? – спросил меня Джимми.

Такой человек существовал. И друзья по оружию звали его Каррасклет.

Никогда еще ни в какой стране население не подвергалось таким жестоким и методичным преследованиям. Несмотря на это, в 1719 году горы кишели отдельными вооруженными отрядами. Одних вели в бой грустные воспоминания о былых каталонских Конституциях и растоптанных Свободах; другие просто приходили в отчаяние, видя, что происходит в стране; и, наконец, третьи присоединялись к борьбе по самым разным причинам, какие только можно было вообразить. Многие были просто разбойниками с большой дороги, прикрывавшими свое скверное ремесло разговорами о патриотизме; другие, более честные, хотели отомстить своему личному врагу – какому-нибудь предателю-бутифлеру; а были и те, кто после стольких лет, проведенных с оружием в руках во время войны, просто не умел ничего другого делать.

Этот самый Каррасклет возглавлял одну из групп сопротивления на юге Каталонии, весьма многочисленную. Послать ему письмо через целую страну, оккупированную вражескими войсками, оказалось делом довольно сложным, но нам удалось передать послание, в котором мы просили его переправиться через Пиренеи и явиться для переговоров в Перпиньян.

Бервик не хотел рисковать получить отказ от плебея и поэтому поручил ведение переговоров Суви-молодцу, поскольку тот был каталонцем и к тому же его адъютантом. С самим маршалом Франции Каррасклет должен был увидеться только для подписания окончательного договора. А теперь разрешите мне сказать несколько слов об этом самом Каррасклете.

В нашем мире, полном злопыхателей и ничтожеств, из всех людей, с которыми мне довелось встречаться, Каррасклет был, кажется, единственным по-настоящему добрым и искренним человеком. Он был прямолинеен, как штык, и поэтому никто не мог заподозрить, что его крестьянские руки способны мухлевать. Никто из тех, кому доводилось иметь с ним дело, не мог сказать о Каррасклете дурного слова, и это касается как его друзей, так и врагов. (Ладно, был все-таки один тип, который укорял его за нерешительность и бездеятельность, но этим человеком был Джимми, а вы согласитесь, что его мнение в расчет не берется. В частных беседах и в документах он назвал его «brigan et assesin», то есть наглецом и убийцей. Но я прекрасно знал Джимми – он всегда порочил тех, кому завидовал. И вдобавок, если Каррасклет был таким злодеем, почему Бервик унизился до того, чтобы сделать его своим союзником?)

Каррасклет немного напоминал мне Бальестера[30], человека из народа. Отличались они тем, что Бальестер всегда прятал свои чувства под маской грубости. Он мог любить тебя в глубине души, восхищаться тобой, отдать за тебя жизнь, но самые любезные слова, которые я когда-либо от него слышал, были «дрянной сопляк». Существование за гранью закона превратило его в человека злопамятного и одновременно ясновидящего: он предчувствовал, что наши собственные вожди станут предателями и рано или поздно обрекут нас на верную гибель. А Каррасклет, напротив, всегда видел в людях только хорошее. История его жизни к тому же была полна геройских подвигов.

«Каррасклет» – это ласковое уменьшительное имя, с каталанского его можно перевести словом «уголек», и прозвали его так, потому что мальчишкой он возил уголь каменного дуба, который здесь называют «карраска». А еще, по правде говоря, он был очень смугл и, возможно, получил это имя за цвет кожи, которая у него так потемнела от солнца и тяжелой работы, что он стал похож на цыгана. Все его тело казалось сделанным не из мышц, а из нервов, он всегда зорко смотрел по сторонам и был проворен, как скворец. Природа не наградила этого человека идеальной красотой: смуглая кожа, упругое и худое тело и при этом невысокий рост. Никто не мог представить себе, что с такой заурядной внешностью он станет выдающимся войсковым командиром[31].

Во время войны Каррасклет служил простым солдатом в пехотном полку, сформированном каталонским правительством. После падения Барселоны он сдал оружие в обмен на справку о том, что ни в чем не виновен, какую выдавали рядовым, и отправился домой. Каррасклет ошибся: из-за своего добродушного характера он не видел разницы между капитуляцией и миром.

Однажды солдаты, собиравшие налоги, наведались в его селение, которое, если я не ошибаюсь, называется Капсанес. Капитан с Каррасклетом повздорили, говоря о войне, и офицер хотел влепить ему пощечину. Хотя Барсело ростом не выдался, но был очень силен и выкрутил противнику руку. Капитан вынул шпагу из ножен, а Каррасклет свалил его одним ударом, потому что не хотел, чтобы в нем проделали дырку. Его арестовали, но по дороге в тюрьму он, несмотря на свой малый рост, великолепным прыжком перелетел через изгородь и скрылся в горах.

Глупость приспешников Филиппа безгранична, потому что совершенно ясно, что Каррасклет не стал бы снова воевать, если бы его к этому не вынудили. Представьте себе, он был столь наивен, что решил обратиться к новым властям и заявить, что стал жертвой притеснений. Да-да, вы всё прочитали правильно: именно так Каррасклет и описал произошедшее капитану бурбонских войск той части, в которую он добровольно явился, стараясь доказать свою невиновность. Его тут же и арестовали.

На сей раз его тюремщики хотели быть уверенными в том, что он не сбежит, перепрыгнув через изгородь, и заперли его в камеру временного заключения. Хуже места не придумаешь: она находилась под землей, и попасть туда можно было только через круглое отверстие в потолке, которое закрывали мельничным жерновом. И на всякий случай его приковали за руки к стене. Знаете, как он поступил? Разорвал цепи зубами! А потом поднялся вверх по веревке, на которой ему спускали ночной горшок, и отодвинул