Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

а лицо казалось воплощением идеала жуткой асимметрии: одна половина была испещрена следами от картечи, а со второй на грудь спускалась черная борода с полметра длиной. Мои тощие руки и ноги были покрыты язвами, а локтевые и коленные суставы выпирали на руках и ногах, словно ростки на картошке. И никакой иной одежды, кроме рваного и дырявого позорного мешка, который оставлял на виду мое срамное место.

Джимми поднялся на ноги и стал ругать своих людей, которые утверждали, что никаких сомнений относительно моей личности нет. Он им не поверил, думая, что либо обманули их, либо они хотят обмануть его. Во время перепалки обо мне на время забыли, и я прервал их спор, с трудом промычав:

– Это я.

Все смолкли. Джимми посмотрел на меня повнимательнее, подойдя поближе.

– Mon Dieu… Mon Dieu… – прошептал Бервик. – C’est toi.

То, что Джимми меня обнял, очень много говорит о его поистине королевском великодушии. Он сделал это, несмотря на мой ужасный вид, несмотря на то, что мою вонючую фигуру не приняли бы даже в пещере для прокаженных.

После объятия он положил руки мне на плечи и посмотрел на меня, не отводя взгляда от изуродованной половины моего лица. Он приготовил роскошную сцену, чтобы унизить меня, покорить и вознестись надо мной. Но к его столу доставили такое жалкое существо, что даже он, маршал, одетый в железные доспехи, заплакал.

– О боже, – снова простонал он, – кто тебя так покалечил?

– Ты.

* * *

Когда меня мыли, воду пришлось сменить пять раз. Все служанки отказались стричь мне ногти, и сделать это согласилась только одна женщина, слывшая в окрестной деревне ведьмой, и только за большие деньги. Когда меня постригли, моими волосами набили полмешка. На то, чтобы полностью поправиться, у меня ушел целый месяц.

Пока я набирался сил, я не выходил из дворца Джимми, потому что ноги меня не держали. Я постепенно заново научился ходить, шагая кругами по красивому саду внутри дворца, словно осел, который крутит мельничное колесо. В центре этого сада стояло лимонное дерево, которое мне особенно запомнилось, – наверное, потому, что означало для меня возврат к солнечному свету и к жизни. Порой у меня еще кружилась голова, и мне приходилось цепляться за его ствол, который оно подставляло мне, точно услужливый друг. Бурбонские тюрьмы странным образом влияют на нас: например, учат любить лимонное дерево.

Однако наконец я поправился. Иначе и быть не могло. Потому я и дожил до девяносто восьми лет, что Mystère одарил мою фигуру шахматного офицера силами коня. Несколько недель спустя мне сшили новое платье, и, когда я посмотрел на себя в зеркало, то – о боже мой! – увидел удивительное превращение.

Передо мной снова стоял стройный и ладный Суви-Длинноног с его точеным носом под волной темных волос, которые теперь были чистыми и аккуратно причесанными. На голове – черная треуголка, длинный приталенный черный камзол застегнут на все серебряные пуговицы. Черные перчатки, черные штаны и черные кавалерийские сапоги.

Джимми вошел в комнату и захлопал в ладоши.

– Брависсимо! – закричал он на итальянский лад. – Не хватает только одной детали.

И он вручил мне красивый деревянный ящичек, вроде тех, в которых хранят дуэльные пистолеты. Я открыл его и увидел две маски для уничтоженной половины моего лица. Они были сделаны из особого, очень легкого и прочного фарфора и покрыты блестящей черной глазурью. Отверстие для глаза было обведено темно-синей каймой, а половина губы тщательно прорисована. Обе маски покоились на шелковом платке, тоже черном. Да, это была прекрасная работа, радующая как зрение, так и осязание.

– Я приказал, чтобы мерки сняли, пока ты спишь. Тебе нравятся? Я заказал эту работу самому лучшему мастеру Бордо. Примерь одну из них.

– А почему их две?

– Одна запасная, на случай, если в тебя попадет осколок картечи. – Бервик жестом приказал удалиться портным и слугам, которые меня одели, и, когда они закрыли за собой дверь, собственноручно надел мне маску и объявил: – Скоро опять будет война.

Джимми удалось вызволить меня из тюрьмы незадолго до того, как дипломатические отношения между Бурбончиком и Монстром начали портиться. И в 1719 году Франция объявила Бурбончику войну.

Если начать описывать все безумные поступки такого идиота, как Филипп Пятый, ваш запас ругательств очень скоро иссякнет. Ибо, если ты царствуешь в стране, которая еще не оправилась от войны, а самая богатая ее часть – Каталония – разграблена и разрушена твоими же разбойничьими войсками; если твоя дурацкая империя разваливается; если тебя посадил на трон король Франции, твой родной дед и единственный человек, научивший тебя основам политики, который к тому же командует самой лучшей и прекрасно оснащенной в мире армией, тогда как у тебя в казне не хватает денег даже на солдатские подштанники; в таком случае – какого черта тебе далось вступать в войну с самым могучим государством Европы? Разве не лучше было бы сесть за стол переговоров, подарить французам какой-нибудь остров в Тихом океане, изобилующий черепахами и кокосовыми пальмами, или убраться с Сицилии, о чем тебя только и просили? Даже ты, моя дорогая и ужасная Вальтрауд, столь же смыслящая в политике, как какой-нибудь маори в садоводстве, киваешь в знак согласия! Я же, со своей стороны, в глубине души убежден, что у Бурбончика с самого рождения половины мозгов не хватало или что-то еще с ним приключилось. Как всем известно, он до самого конца своих дней творил всякие глупости. Ему нравилось спать в гробах, он так отращивал ногти, что они у него становились длиннее пальцев, а развлекался он, швыряя в слуг свои испражнения.

Но даже в юности Бурбончик принимал решения, свойственные только людям скудоумным. Атаковать Францию! Отношения между «королем-солнце», по-нашему – Монстром, и его дражайшим внуком никогда не были идеальными. Несмотря на это, во время Войны за испанское наследство дедушке пришлось терпеть все его странности и выходки и даже послать ему подкрепления. Вы помните? В 1713 году испанских войск было недостаточно для взятия Барселоны, и тогда Монстр послал туда самые лучшие свои полки во главе с моим добрым приятелем Джимми, которому поручил командовать осадой города.

Однако в 1719 году в мозгах Бурбончика оказалось больше трещин, чем в бочонке, забытом в пустыне. Он ходил в лохмотьях и даже во время церковных служб сначала доставал из своего левого кармана добрые пригоршни табака, жевал его и тут же выплевывал, а потом брал из правого кармана пригоршни териака, который он жевал и проглатывал[27].

Однажды он прогуливался верхом в окрестностях