Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Джимми бросил на меня свой обычный взгляд из-под полуприкрытых век, словно хотел сдержать молнии, готовые сверкнуть из зрачков, и прошептал:

– Peut-être.

Это «может быть» стало его единственной уступкой. Вероятно, в самой глубине его души оставалась какая-то частичка вины. И та горячность, с которой он пытался убедить такого ничтожного собеседника, как я, являлась доказательством его угрызений совести. Бервик сел и задумался. Кресло было с подлокотниками, и его пальцы вцепились в шары на них. Потом он немного успокоился и продолжил:

– Одно меня поразило. Через два дня после капитуляции мы вошли в город. Как было условлено, нам открыли ворота. На городских площадях мы увидели аккуратные горы ружей, пистолетов и штыков. Какие дисциплинированные граждане! Однако все зарядные каморы пушек они испортили, колеса сняли с осей, а из гранат вынули запалы, чтобы их никто не смог использовать. И все эти горы они сложили накануне, чтобы неприятель не видел их унижения при сдаче оружия. Барселонцы выполнили все пункты соглашения один за другим и одновременно наплевали на них столь же методично. Но дела было не только в этом. – Он вздохнул, словно меня и не было рядом. – Знаешь, что меня потрясло? Они не обращали на нас ни малейшего внимания – ни приветствий, ни оскорблений мы не слышали. Горожане работали в своих мастерских и лавках, будто нас и не было, будто они не пережили долгую осаду. Двумя днями раньше они беспощадно убивали врагов и сами гибли, не умоляя о пощаде. А через двое суток в кузницах работали молоты, а женщины шли на рынок. Они вели себя как пчелы после грозы, когда они забывают о прошедшем ливне.

Я прервал его:

– Ты лжешь.

Бервик бросил на меня удивленный и вызывающий взгляд, а я сказал:

– Ваша артиллерия разрушила мастерские и лавки. Те горожане, которые не погибли, были полуживыми от недоедания. И даже если бы они захотели вести себя подобно трудолюбивым пчелам, восстанавливая своим трудом разрушенный город, они не смогли бы этого сделать по той простой причине, что в Барселоне не было ни металла для кузниц, ни продуктов для лавок. И даже если бы это все нашлось, у людей не осталось денег, чтобы покупать еду, а мастерские недосчитывались своих обычных клиентов. – Я позволил себе горькую улыбку. – Нет, Джимми. Ты лжешь или придумываешь новые воспоминания; тебе надо будет оправдаться, если когда-нибудь ты примешься писать мемуары. Рассказывая, как барселонцы не обращали на тебя внимания, ты можешь не говорить о том, до какой степени они тебя ненавидели, тебя – наемника тирана, против которого теперь ты спешишь начать борьбу. Вспоминая, что в захваченной Барселоне кипела работа, ты умалчиваешь о том, что разорил город, и избегаешь таким образом славы варвара. Я бежал из города по его разрушенным улицам и не припоминаю на них ни одного человека, кроме твоих дозорных. И знаешь почему? Потому что у тех, кто не умер или не умирал в тот момент от страха, не оставалось сил передвигаться даже ползком.

– В тюрьме язык у тебя отрос больше, чем ногти, – был его ответ. – Я освободил тебя, чтобы у моего уха звучал голос инженера, а не моей совести. И, раз уж мы сводим старые счеты, ответь мне на вопрос, который мучает меня с тех пор: почему во время той страшной осады ты покинул своего господина, друга и покровителя, чтобы присоединиться к обреченной банде мятежников?

Мне не пришлось долго думать над ответом.

– Даю тебе честное слово, – сказал я ледяным тоном, – что я тщательно выбрал момент и покинул тебя, как раз когда мог причинить тебе самую сильную боль, чтобы от этого пострадала осада города.

Он обдумал мои слова и наконец сказал:

– Прекрасно. Если бы ты дал иной ответ, я бы отправил тебя обратно в тюрьму, откуда вызволил, потому что именно такого инженера я хочу завербовать – безжалостного и расчетливого. Знаешь, твое бесстыдство доходит до грани моего цинизма, поэтому естественно и замечательно, что мы можем подставить друг другу плечо.

– Тогда будь еще милосерднее и освободи самого благородного из врагов, с которыми тебе когда-либо приходилось сражаться. Ты знаешь, о ком я говорю. Вызволи его из Испании.

Бервик глубоко вздохнул. Как все великие актеры, он обладал способностью мгновенно менять свое настроение. Ему понадобилась одна секунда, чтобы решить судьбу самого смелого, самоотверженного и великодушного кастильца последних веков.

– Только не его.

Этого следовало ожидать. Гордость не позволяла Джимми освободить единственного генерала, который нанес ему поражение в битве, – Антонио де Вильяроэля.

Бервик поднялся на ноги, подошел ко мне и ласковым жестом поправил маску на половине моего лица.

– Поговорим о нашем деле, – сказал он. – Чин начальника инженеров получит сын одного типа, который оказал мне определенные политические услуги. Но он будет только значиться на бумаге – на самом деле всем будешь командовать ты. Тебе назначат жалованье бригадира инженеров, а кроме этого, ты будешь получать иные доходы – скажем, сотую долю полагающихся мне трофеев и контрибуций. И если ты доставишь Филиппу хотя бы половину неприятностей, которые доставил мне в Барселоне, я буду считать, что с толком употребил потраченные на тебя деньги. Мне хочется, чтобы ты кипел черной ненавистью. Скажи, неужели после того, что с тобой сделали, у тебя нет желания убивать соратников Филиппа?

Нет, меня такая перспектива не вдохновляла. Он тактично вздохнул и добавил:

– Хорошо, я скажу тебе то, что пока мне раскрывать запрещено. Я вел переговоры с французским правительством. Если война закончится быстро и исход ее будет положителен, они готовы за столом переговоров вынудить Филиппа восстановить все ваши Конституции и Свободы, которые Мадрид и Версаль отняли в четырнадцатом году. В обмен на это жители вашей страны должны поднять восстание в мою поддержку и пополнить ряды моего войска. Признайся, я прошу о немногом.

Мне кажется, я никогда не слышал более оскорбительного, наглого и дикого предложения. Бервик обязывался вернуть нам наши законы, наши институты власти, тысячелетние свободы суверенной Каталонии – все, что мы потеряли после осады 1714 года. И этот план предлагал нам он! Он! Джеймс Фитцджеймс Бервик, та самая сволочь, которая, орудуя огнем и мечом, вырвала у нас сердце!

– Я расскажу тебе, что из этого получится, – сказал я. – Я и, возможно, еще несколько дюжин бывших каталонских военных завербуемся в твою армию. И мы отвесим Филиппу Пятому такой мощный пинок, что он приземлится на задницу где-нибудь в России. А потом испанцы и французы станут договариваться