Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

своего мадридского дворца и вдруг рухнул на землю, точно громом пораженный. К великому удивлению всей свиты и прочих сопровождавших его лиц, Бурбончик вскочил на ноги и в страшном испуге бросился бежать во дворец, словно за ним гналась стая демонов. Когда его спросили, почему он повел себя столь необычным для монарха образом, Филипп возмутился:

– Вы что, ничего не видели? Солнце хотело поразить меня одним из своих лучей![28]

Тараканов у него в голове хватало. И любому станет ясно, что в его больных мозгах понятие «солнце» сливалось с образом «короля-солнце». Бурбончик так никогда и не смог справиться с чувством собственной неполноценности по сравнению с Монстром, который был намного старше, опытней и могущественней его. Филипп долго размышлял о том, как превзойти своего дедулю, живого или мертвого, и, когда безумца поразила молния, ему наконец пришла в голову блестящая идея: поскольку в нем текла французская кровь, он будет претендовать на трон Франции.

Его претензии были, безусловно, смехотворны. У французов хватало ума, и они никогда бы не захотели терпеть такое ничтожество, какое всучили испанцам, – полоумного и сумасбродного короля, о котором судачили слуги и которого послы других держав не принимали всерьез. Вдобавок военная мощь испанского государства не равнялась и тысячной доле французского. Это было похоже на сцену, когда крошечная собачка английской дамы лает на льва. Едва льву лай шавки надоедает, она получает по заслугам – царь зверей дает ей хорошую затрещину своей могучей лапой. А кому было поручено дать эту затрещину? Вы уже догадались: Джеймсу Фитцджеймсу Бервику, маршалу Франции, герцогу де Лирия-и-Херика, кавалеру ордена Золотого Руна. Всего у него было двадцать разных титулов, но друзья называли его просто Джимми.

– Ты будешь участвовать в этой компании вместе со мной. Это весьма недорогая плата за то, что я вызволил тебя из этой дыры, где ты гнил.

Я воспользовался случаем, чтобы свести с ним счеты, и сказал:

– Если уж ты хотел спасти меня, ты мог бы вспомнить обо мне немного раньше. Например, двенадцатого сентября тысяча семьсот четырнадцатого года.

Он не принял мой упрек и ответил:

– Ты сам виноват. После падения Барселоны ты исчез. Поверь мне, я каждый день проверял списки арестованных в поисках твоего имени, но никогда ничего не находил. Только совсем недавно до меня дошли вести о тебе.

Я вопросительно посмотрел на него. Откуда он мог обо мне узнать?

– В английском посольстве в Мадриде у меня есть свой человек, – объяснил он. – Оказалось, что кому-то из мятежников, которых я заключил в тюрьму в Барселоне, удалось передать на волю письмо, и оно попало к английскому генералу, который сражался в Испании. К письму прилагался список узников, с которыми обращались жестоко, и в нем оказалось твое имя. К твоему сведению, покупка этих бумаг стоила мне больших денег.

Конечно, это Вильяроэль внес в список мое имя и спас мне жизнь. Никто другой не мог этого сделать.

– Ни гордость победы, ни долг перед королем не спасут тебя от угрызений совести, – укорил его я. – Ты обрек всех ни в чем не повинных жителей города на гибель тогда, в сентябре тысяча семьсот четырнадцатого.

Не знаю, возмутился ли он или просто изобразил возмущение: как все опытные политики, Бервик был актером, и чувства захватывали его, лишь когда ему приходилось их показывать. Он взмахнул кулаком и воскликнул:

– Ты всегда обвиняешь меня в том, что я не умею выбирать друзей, но мне сдается, что тебе никогда не бывает ясно, кто твои враги! Долг маршалов, как и инженеров, – выполнять приказы того, кому они в данное время служат. Ты думаешь, мне было дело до этого порта на Средиземном море? У меня были дела куда поважней! Королева Анна только что умерла, и моя семья могла снова претендовать на английский трон, которого мы лишились из-за смешных разногласий в вопросах религии. А меня там удерживали твои соотечественники, безумные гордецы, потерявшие всякое понимание реальности. – Он заметил, что его доводы меня не убедили, и удвоил свои усилия. – Я вижу, что тюремное заключение отбивает память, иначе ты бы помнил, какое безумие царило тогда в Мадриде. Пока я вел осаду Барселоны, министры Филиппа давили на меня, словно хотели оскорбить и опозорить. Они хотели, чтобы, взяв город, я разрушил все дома до последнего[29]. – Он отвернулся, желая отбросить неприятные воспоминания. – И этот идиот Филипп мечтал уничтожить такой город со всеми его мастерскими… Ему никогда не удастся в полной мере отблагодарить меня за то, что я возвратил ему такие богатые владения.

– Ничего ты ему не возвращал, потому что Барселона ему не принадлежала. Ты отдал жестокому властителю наш беззащитный город.

– Самые лучшие мои солдаты и офицеры погибли во время атаки в тот ужасный, бесконечный день в сентябре! – Он возвел глаза к потолку. – Какое это было число? Я уже забыл. И лучше не вспоминать.

– Одиннадцатое сентября.

– Вот именно, – продолжил он, словно я был его помощником, а не собеседником, – это был самый печальный, дождливый и сумрачный из всех сентябрей. Тысячи хорошо обученных солдат и офицеров погибли, лучшие полки Европы потеряны по вине толпы грязных оборванцев, простых горожан, охваченных безумным порывом. Известно ли тебе, как трудно восстановить хребет армии? И все это по вашей вине. Когда вы сдались, в нашем лагере у всех было только одно желание: жечь и убивать, превратить весь город в гигантский костер, потому что все солдаты, и испанские, и французские, мечтали отомстить за гибель кого-то из своих друзей. Мне пришлось отложить захват города на целый день, чтобы страсти немного улеглись. Я за свой счет напоил всех, чтобы отвлечь от черных мыслей, и приказал священникам стращать солдатню адским пламенем, ежели они нарушат приказ. А теперь скажи мне: кто помешал разгрому, подобному тем, о которых повествует Ветхий Завет, несмотря на распоряжения из Мадрида? Я! Я! Я!

Чего он добивался? Чтобы я благодарил его за то, что они не уничтожили всех нас? Мое лицо оставалось каменным. Джимми заметил это и решил перейти к похвалам.

– Хочешь услышать что-нибудь лестное? – спросил он. – Я должен признаться, что твои сограждане сражались, как львы. – На лице его появилась гримаса то ли отвращения, то ли восхищения. Джимми ненавидел восхищаться другими, поэтому неприязнь и похвала у него сопутствовали друг другу. – Кто бы мог подумать: простые горожане смогли сражаться, как истинные герои.

Я резко прервал его речь.

– Нет, – возразил я ему, сделав два шага вперед. – Ты ошибаешься, их подвиг был гораздо, гораздо значительнее. Барселонцы не сражались,