Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

не бывало так мало солдат! Я знаю, чего добивается твой Каррасклет: он хочет заполучить патенты для всех своих бездельников, чтобы спасти их от виселицы. Ну хорошо, сотню. Но имей в виду, что ты у меня в долгу.

Такова звериная сущность политиков: ты даришь им армию, а они еще хотят убедить тебя в том, что оказали тебе большую услугу. Каррасклет отправился назад во внутреннюю часть Каталонии выполнять свою часть договора. Через несколько недель рано утром в мою комнату вошел адъютант:

– Сеньор, пойдемте со мной. Вы должны сами это увидеть.

Мы поехали верхом в пригород Перпиньяна. На лугу собралась огромная толпа – по крайней мере две тысячи мужчин разных возрастов.

– Первые появились здесь ночью, и все время пребывают новые и новые, – доложил мне адъютант.

– А что эта толпа здесь делает? И кто они такие? – с некоторым подозрением произнес я вслух, сдерживая коня, который хотел было встать на дыбы, напуганный скоплением людей. – Что им нужно от маршала?

Какой-то человек приблизился к нам верхом, и я узнал в нем одного из соратников Каррасклета.

– Это добровольцы, сеньор, – сказал он. – Каррасклет сдержал свое слово и призвал их к оружию.

Я вздрогнул, ибо, подобно Джимми, думал, что нам удастся собрать лишь весьма немногочисленный отряд. А там собрались две тысячи человек, две тысячи будущих бойцов протягивали руки, чтобы им дали ружья. Долгие годы, десятилетие за десятилетием их земли, их дома, их достоинство страдали от постоянных войн. Осада 1714 года должна была превратиться в последнее поражение. «Я раздавил вас там, где вы посмели восстать, – заявлял Филипп Пятый, нанося один жестокий удар за другим. – Теперь вы превратились в очередное покоренное владение Кастилии и ее империи. Ваши Конституции и Свободы умерли. Вы больше не существуете».

Но они существовали. Каждый из этих людей был нашими свободами. Их бросали на произвол судьбы и предавали; они терпели одно поражение за другим. И тем не менее там собрались четыре тысячи рук, которые хотели одного – сражаться снова. Эти люди не заслуживали оказаться на свалке Истории.

На самом деле мне оказали большую услугу, когда снесли половину лица. Чтобы скрыть слезы, мне нужно только поднять руку и прикрыть нетронутую его половину; в такие минуты всем кажется, будто я задумался, когда на самом деле меня душит волнение.

Мне стоило большого труда заговорить.

– Хорошо, очень хорошо, – сказал я наконец. – Твой командир умеет держать слово. – Мне удалось сказать это притворно-безразличным тоном. – Я доложу маршалу Бервику. Сейчас надо будет построить батальоны.

Я потянул поводья, но, когда моя лошадь уже поворачивалась, меня остановил голос этого человека:

– Хорошо, monseigneur, а как нам поступать с остальными?

– Остальными? Какими еще остальными?

– Здесь две тысячи добровольцев, а по другую сторону Пиренеев ждут еще восемь тысяч.

* * *

Договор с дьяволом никогда добром не кончается. На самом деле такие договоры и кончаются, и начинаются скверно. Когда наши десять тысяч микелетов были вооружены и сформированы в батальоны «горских стрелков», Джимми первым делом разделил это войско надвое: первая половина должна была последовать за Каррасклетом в Каталонию, а вторая – присоединиться к французской армии и атаковать Испанию, перейдя Пиренеи в районе Наварры.

Если бы меня ударили кинжалом в почки, боль была бы терпимее. Мы поругались, и во время этого спора я от ярости бросался на стены и рвал гобелены зубами.

– Каррасклет собрал войско ветеранов и приверженцев идеи, а ты забираешь у него половину людей! С таким количеством солдат, какое ты ему оставил, испанцам их не победить, но и он не сможет взять ни один важный город!

Естественно, именно этого Джимми и добивался. Каррасклет будет отвлекать на себя значительную часть испанской армии, а тем временем сам Джимми захватит Наварру.

– Да будет тебе известно, – предупредил я его, – что наши святые Конституции запрещают каталонцам вербоваться в армии, которые ведут военные действия вне наших границ.

Его это ничуть не трогало. Пока я сгорал от негодования, он подписывал распоряжения.

– Ну, если вы хотите восстановить свои Конституции, сначала вам придется их нарушить.

– Они откажутся сражаться вне Каталонии!

Бервик поднял глаза от бумаг и посмотрел на меня, не моргая:

– Тогда чего же ты здесь ждешь? Иди и убеди их.

Так я и поступил. Пошел против своей природы, использовал самые хитрые риторические приемы, чтобы убедить их, не думая о том, правдивы мои слова или нет. Должен ли я раскаиваться? Не знаю. Кто не хочет испить до дна горький напиток из чашки, тому не стоит брать ее в руки.

Что же касается меня самого, Джимми приказал мне следовать за ним, хотя и прекрасно знал, что я хочу сражаться в Каталонии. Причин у него было достаточно – ему были необходимы хорошие инженеры. Чем бы мог заниматься такой специалист, как я, в армии, которая не располагает средствами для осад и которой командует такой невежда, как Каррасклет? А французскими войсками командовал сам Бервик. На самом деле он заставил меня следовать за собой именно потому, что хотел следить за мной и держать подальше от театра военных действий, где я мог поддаться чувствам и сыграть с ним какую-нибудь шутку. Естественно, он объяснил свое желание не отпускать меня своими нежными чувствами к моей особе. Бервик умел мастерски сочетать свои интересы и страсти, в этом он всякий раз превосходил самого себя.

Итак, Джимми и французская армия, прихватив с собой меня, перешли через северные Пиренеи и атаковали Наварру в тот же самый день, когда Каррасклет и его микелеты начали восстание в Каталонии.

* * *

О кампании 1719 года и атаке французов на Наварру говорить особенно нечего. Скажем просто, что каталонцы недолюбливали наваррцев. Хочу только напомнить, что в 1713 и 1714 годах полки Бурбона пополнились тысячами деревенщин из северных районов Испании, которые с большим удовольствием резали глотки всем беззащитным каталонцам, какие только попадались им на глаза. Мой прадед и моя прабабка со стороны отца родились в наваррской глубинке, на севере полуострова. Мне никогда не довелось ничего узнать о корнях этой семьи и о причинах, побудивших их перебраться к Средиземному морю. Даже мой отец, который был не чувствительней железной подковы, пришел в ужас, когда единственный раз в жизни отправился посмотреть на землю своих предков. По его словам, эти безумные горцы весь день ели похлебку с вшами и совокуплялись с козами. А когда наш путешественник увидел женщин этого народа, у него прошло желание осуждать мужчин: эти тетки