Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

Сначала долго умирал,

А после вместе за границу

Подались — может быть, en France.

Хотя quelle est la difference?

Ⅶ

В отчизне нашей бледнолицей,

Где весь народ ни бэ, ни мэ,

Финал обычно за границей:

Порой на каторге, в тюрьме,

Порой в изгнании счастливом,

Но неизменно за обрывом.

Такая вязкая среда

Велит сорваться в никуда.

Кто хочет — движется по кругу,

А утомишься, угоришь —

Попробуй двинуться в Париж,

Таща внебрачную супругу,

Пройти по памятным местам —

И с океаном слиться там.

Ⅷ

Я жду, конечно, зуботычин,

Но к ним всегда готов поэт.

Мне скажут: неаутентичен

Роман в стихах, в котором нет

Строфы пропущенной! Ведь тайна

Нужна в романе неслучайно.

Коль нет пропущенной строфы,

Любой читатель скажет: фы!

Ну что же! Всякий потребитель

Умеет делать фи творцам:

Уж ты её заполни сам —

О смысле, о загробном быте ль,

Об Орлеане, об Анжу…

Я покурю пока схожу.

Ⅸ

…………………………………………………

…………………………………………………

…………………………………………………

…………………………………………………

Ⅹ

Настанет грустная минута —

Нельзя же вечно есть икру! —

И вы подселитесь к кому-то

И там продолжите игру;

Иная труженица спьяну

Вдруг ощутит в себе Татьяну,

Иной, изношенный в гульбе,

Найдёт Онегина в себе,

И заиграют наши силы,

И рифмы двинутся гурьбой…

В конце истории любой

Мы видим две пустых могилы

И не желтеющий вовек

Их сочетающий побег.

Часть третья

Чёрное море

Flash-forward 1

Прощай, кукушка!

1916

1

В феврале у жены обострилась базедка, как ласково, по-домашнему она её называла, и это словцо тоже его бесило, как бесило всё в последнее время. Врач, визит к которому обошёлся в двадцать три франка, не стал даже толком выслушивать жалобы — внезапная, на ровном месте, дрожь в руках, сердцебиения, ночные поты — и ровно, уютно пояснил, что, если сейчас же не выехать хотя бы недели на две в санаторию, перемены сделаются необратимы. «Wendepunkt! — говорил он, поднимая палец. — Gabelung! Точка раздвоения, откуда либо вверх, — и он задрал яйцевидную голову, — либо уже только вниз, и тогда… вы знаете. Я сразу понял, как увидел эти блестящие глаза». Жена улыбнулась, словно ей сказали комплимент. «Эти глаза! — он поднял палец. — Отёчные веки, редкое моргание! Это значит, что уже затронут зрительный нерв, и, если теперь же, auf der Stelle, не взять решительные меры, я просто разведу руками, уже только разведу руками». И он развёл. Ужасна была манера здешних докторов всё говорить при пациенте, идиотская банковская честность. Российский врач долго бы мялся, кашлял, пил водку, потом отвёл бы мужа в сторону и, взяв за пуговицу… Тоже, конечно, мерзость; да и всё мерзость! Всего противней была доверительность, с которой швейцарец подмигнул при прощании: «У мужчин данный этап протекает тяжелей, возможны уже первые трудности с… вы понимаете? Известного рода Schwache, что при правильном лечении возможно восстановить, но…» Выходя из клиники, мельком глянул на себя в зеркало. Гадкая мнительность, но что, если уже подозрительно блестят глаза? Проследил за собой: не реже ли мигаю? Нет, как будто даже чаще обычного… Праздный, ничем не занятый ум цеплялся за всё, начинал бесплодную лихорадочную работу; кончу безумием, это совершенно ясно. Вот и всё, и ничего кроме.

Санаторию швейцарец посоветовал, но такую, что сбережений не хватило бы и на полдня; пришлось унижаться, спрашивать, есть ли дешевле, — врач пожал плечами и предложил несколько на выбор, но и это всё было не то, в лучшем случае три дня с отказом от завтрака, и наконец, глядя на него со странной укоризной — изволь платить, если хочешь быть здоров, или уж, если беден, не болей, — предложил последний вариант: если не подойдёт и это, я разведу руками, просто разведу руками. На самой немецкой границе, в горах, пятнадцать франков в день, весьма достойный Heilverfahren — сиречь процедуры. Нет, конечно, ни циркулярного душа, ни солевой пещеры, но что вы надеялись получить за пятнадцать франков? Есть диета, многократно проверенная; правда, его пациенты там ещё не бывали, — он подчеркнул это, глянув поверх очков с той же укоризной, — но, судя по проспектам, всё соблюдается. Я могу, если хотите, написать врачу записку с подробным диагнозом, хотя, уверяю вас, для специалиста всё ясно с первого взгляда. Но есть ли места? О, уверяю вас, там есть. Они поблагодарили и вышли.

Надо было собираться и ехать — хоть какое-то действие в сплошной, вынужденной, вязкой паузе, когда казалось, что война никогда не кончится и они навеки заперты в этой торричеллиевой стране, откуда откачали весь воздух. Дали телеграмму в лечебницу, чтобы встретили на станции. Билеты третьего класса (сразу же вместе с обратными, три франка прямой экономии) окончательно истощили запас, поступлений не предвиделось, лекции никому не требовались, из России третий месяц не приходило ни гроша. Коротенький, пятивагонный поезд одышливо карабкался в гору, словно и сам ехал лечиться от туберкулёза. Болен был весь мир, вся природа: колкий, мелкий, нерусский снег (никогда не видал здесь мягкого и липкого, как в Кокушкине), рыжий хвойный лес, задыхающийся паровоз, дряхлый вагон и все попутчики. В углу сидел явный идиот, зобатый, злобный; двое тучных пьяниц со всеми следами порока и вырождения на жирных пористых лицах то и дело принимались горланить что-то солдатское, но забывали слова. Жена третий день чувствовала себя виноватой — им не пришлось бы тратиться и срываться с места, если б не дрожь в руках и ночные поты — симптомы, в сущности, пустяковые. Он, как мог, её успокаивал — она была последним существом, которому было до него дело. Что делалось в России, он понятия не имел; в этой глуши, должно быть, и газет не достанешь, да и много ли прочтёшь в этих газетах? Их заполняло что угодно, кроме главного.

На станции встретил их потешный шарабан, размалёванный не хуже циркового: хозяин санатории завлекал пациентов весёленькой рекламой. Пухлые женщины с ногами-сардельками прыгали через верёвочку: добро пожаловать в санаторию Тицлера, мир здоровья! Вообразил жену с верёвочкой; она, как всегда, угадала его мысль, и оба прыснули. Ехать было версты три да последние полверсты