Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

бессильно ворочался, ложился на пол, на полу мёрз. Жена плакала, он слышал, но не утешал. Она была не виновата, а всё-таки виновата. И её болезнь и подступающая старость, и чувство собственной старости, бесплодной, неотвратимой, чувство презренного бессилия, негибкости мысли, прежде столь сильной и послушной, — всё душило его так, что он как к единственному спасению кидался к реферату против Грима, и Грим вырастал у него в средоточие всемирного зла. Однако лучше уж было это зло, чем ад вещей и прыщей, седых волос и базедок, ежеутренних разговоров о том, у кого что ноет, и ночных прощаний с кукушкой.

4

Но всё кончается, и накануне отправки на утренний поезд им спели «Прощай, кукушка». Это был первый раз, что он выслушал песню без отвращения. «Прощай, кукушка, лети к своим деткам. Где же твои детки? У тебя нет деток! У тебя нет гнёздышка, у тебя нет рубахи. У тебя нет шляпы, у тебя нет сапог. Ничего у тебя нет, свободная ты птица. Прощай, кукушка, вот уж и понедельник». Это повторялось семь раз, пока не наступало воскресенье. Уезжали они назавтра, в четверг.

День отъезда был тёпленький, серенький, с дождём. Окрестности санатории, исхоженные за две недели, были теперь уже непохожи на горный лес, окружающий заколдованную твердыню, — нет, обычный лесок, чахлый и скудный. Пахло отсыревшей хвоей, корой, полверсты надо было спускаться пешком, и, свернув с тропы, он неожиданно увидел несколько крупных боровиков. В Швейцарии! Грибы! В феврале! Он и забыл, когда в последний раз собирал грибы. В России, особенно в Сибири, случалось часто, несколько раз повезло в Кокушкине — он до сих пор помнил огромный подосиновик, никогда потом не видел ничего подобного. Он окликнул жену. До поезда ещё было время. Они принялись собирать грибы. Ей трудно было нагибаться, он один набрал больше полусотни, снял пиджачок, завязал рукава, неумело — никогда ничего не умел как следует руками — изготовил подобие мешка. Жена качала головой.

— Володя, — сказала она, — как же ты набросился на них! Как на меньшевиков в Циммервальде.

Отчего-то это сравнение позабавило его. Он представил: вот Нис, вот Айнинген, вот трухлявый Каутский… Он углублялся бы в лес и дальше, но жена выразительно покашливала, и — нечего делать — пришлось из пропахшего мокрой елью сумрака возвращаться на дорогу, идти к шарабану. Когда же они прибыли на станцию, оказалось, что поезд ушёл пять минут назад. Видно, они долго провозились с грибами, дыша февральской хвойной сыростью. Следующий поезд был только вечером, через восемь часов.

Естественно было бы вернуться в санаторию, но он не мог заставить себя перешагнуть тицлеровский порог. Им смеялись бы в лицо, ещё, чего доброго, спели бы «Прощай, кукушка»… Жена видела, каково ему, и не спорила. Денег было в обрез. Станционный буфет предлагал глинтвейн и сыр. Восемь часов просидели они на сырой и холодной станции. Стемнело. Такой тоски, такого отчаяния не испытывал он никогда. Это поистине была низшая точка его жизни, страшней, чем смерть брата, чем тифозная горячка сестры, чем все его неотомщённые поражения. Никогда не чувствовал он так остро своего ничтожества и неудачливости, как в дождливый февральский день, с полным пиджаком грибов, на станции в горах в ожидании вечернего поезда.

Тут он впервые спросил себя: зачем, собственно, надо было возвращаться?

Россия за это время стала другой, он стал другим, прошла война, всё ожесточилось, эту новую Россию он не знал и не мог угадать. Главным изменением в ней было то, что она, судя по письмам, чудовищно поглупела. Одни сидели, других выслали, в городах преобладал обыватель, мужики были мобилизованы — с кем там было работать? Перспектива революции не просматривалась, хоть все глаза прогляди. Да и какую страну можно построить, если всё время отфильтровывать и высылать лучших? Он никогда не верил в конспирологию, почитал её суррогатом религии, той же религией, но низшего разбора; но и до него доходили тёмные слухи о том, что с лицеями была связана какая-то чуть ли не государственного значения программа неестественного отбора: лучшие во всех сферах изгонялись, чтобы не расшатать собою страну, всячески затормозить её развитие. Как вариант остановки истории — чего, собственно, они и желали — это было универсальным объяснением и работало, и сам он был обязан жизнью именно этой относительной прозрачности границ. Но в результате все, кто чего-то стоил, уехали, и Россия стала страной без истории. Был момент на этой станции — в ожидании поезда, который ещё неизвестно, будет ли, — когда он принимал для себя окончательное решение: сорок шесть лет, сейчас ещё, пожалуй, последний шанс, развилка, можно кинуть все силы для адаптации тут и устроиться кем угодно, но мечту о возвращении оставить: не к кому, некуда. Раньше он ещё верил, что вернётся к матери, но мать — единственный человек на свете, который для него действительно что-то значил, — умерла, не дождавшись его, в июле прошлого года, и теперь не к кому было торопиться. Да и вообще нечего там было делать. Сдаться, капитулировать вслух — этого он не мог бы ни при каких обстоятельствах; но официально сменить тактику… Провозгласить, что и внуки наши вряд ли увидят революцию… Прекратить трату лучших сил и умов на недостижимое… Несомненно, в России — слабейшем звене империалистического мира — рано или поздно свершится революция, но она не может свершиться там, где выдавили из страны всех потенциально недовольных и на что-то способных. Можно попробовать чего-то добиться в Европе, истощённой тремя годами войны, полной негодующих солдат и разочарованных интеллектуалов. Вдобавок в Европе нет интеллигентов, боящихся жестокости. Из Европы не уезжали — уезжали в неё. Наверное, имело смысл переключиться, начать не с Петрограда, а с Цюриха…

А если когда-нибудь в России всё-таки дойдёт дело до торжества исторической справедливости — первое, что должна будет сделать власть, так это накрепко закрыть границы на выезд. Приезжает к нам пусть кто угодно: тактика жандармов при обыске — всех впускать, никого не выпускать. Хватит стравливать пар, пора остановить лицейский проект, если он существовал в действительности, а если не существовал — всё равно искоренить лицей на всякий случай: нам не нужна элита, ориентированная на бегство. Прекрасная была бы идея — выдавить ретроградов, старцев, кретинов, вообще всех, кто тормозит процессы; но кому они нужны, где примут? Разве что на необитаемые острова. Он усмехнулся, и жена робко улыбнулась, думая, что это он её подбадривает среди невыносимого ожидания.

Спустя две недели в России свершился первый переворот, через восемь месяцев он устроил второй и стал главой правительства. В восемнадцатом он запретил вывоз ценностей: ценности нужны самим, в частности — чтобы расплачиваться с американцами. К двадцатому занавес сомкнулся, и эмиграция стала практически невозможна. Самим надо, самим надо, повторял он; не выгонять, а перетягивать. Не хотят — расстреливать. Отдавать — дудки. Меня отпустили, это была их большая ошибка, мы этой ошибки не повторим.

5

Дело лицеистов было открыто в феврале 1925 года; к тому времени Александровский лицей не существовал уже семь лет. Здания его с флигелями и общежитием воспитателей были целы и занимались по мере развития пролетарского образования новыми школами, институтами и политехникумами, преподаватели же частью доживали на пенсии, частью разъехались, справедливо не ожидая для себя вакансий ни в Петрограде, ни в Ленинграде. Так