Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

Все они были немолодые люди, лояльные к советской власти или по крайней мере ничего против неё не замышлявшие. Все они давно не имели к Лицею никакого отношения, разве что собирались иногда 19 октября. Все они не могли ничего внятного сообщить о причинах дела — ни следствию, ни друг другу; нет, всё же не все. Один из них, выпускник 1877 года Павел Рейнбот, секретарь Пушкинского общества, историк и библиофил, был приговорён к ссылке, по состоянию здоровья возвращён в Ленинград и до выхода на пенсию работал библиотекарем Пушкинского дома, пополнял пушкинскую коллекцию, каталогизировал собрание Онегина и в 1930 году был уволен на пенсию. С 1934 года сведений о нём нет, но дочери, переехавшей в Москву, он переслал незадолго до своего исчезновения краткую рукопись, вносящую некую ясность в окончательную судьбу проекта «Чёрная речка».

Согласно реконструкции Рейнбота (далее РР), российская государственность в том виде, в каком её сформировал Иван Васильевич Кровавый, была рассчитана не на тысячелетия, а в лучшем случае на века, ибо удержать подобную систему в слепом повиновении способен лишь мощный эсхатологический миф, постоянно пугающий население концом света. Как всякая пирамидальная система, управляемая тайной полицией, она должна была иметь пирамидальную, а точней, как бы параболическую траекторию роста, то есть сравнительно быстро достигнуть высшей точки, исчерпав возможности экстенсивного роста, и дальше с той же скоростью двигаться под уклон. Два главных события определяли жизнь этой империи: в первой четверти ⅩⅧ века Пётр прорубил в ней окно, в первой четверти ХХ века Ленин, во всём симметричный Петру и даже проживший те же 53 года, это окно заколотил. Пётр положил конец годам одиночества — Ленин возобновил их; Пётр вывел Россию в Европу и сделал главным занятием империи фабрикацию младенцев для прочего мира — Ленин положил вернуть их в утробу и для начала вернулся сам. Полагая ключевыми и весьма красноречивыми датами 1725-й (год смерти Петра) и 1925-й (год лицейского дела сразу после смерти Ленина), Рейнбот получил высшую точку в 1825 году, а именно в декабрьском восстании. Поразмыслив, он сам с собою согласился: в самом деле, это был высший пункт российской истории, последняя попытка создать аристократию, которая взяла бы ответственность на себя. Собственно, период с 1812-го, с иностранного похода, с последней яркой победы, сконструировавшей новую элиту, как раз и был тем плато, на котором всё ещё получалось; но система с неизбежностью поехала вниз, затормозив сама себя, — и вместо Константина с Конституцией получила ужесточавшийся заморозок Николая; единственным движением осталось движение «Чёрная речка», снабжавшее Европу, а потом и Америку русскими гениями. В семнадцатом, вернувшись в Россию, Ленин решил, что гении нужны нам самим.

Механистичная донельзя, как все философские схемы, РР отчасти напоминала «Доски судьбы» — но ведь не просто же так и не на ровном месте возникают в России эти чертежи, спирали и параболы! Повторяемость и механистичность самой русской истории с её дословными копиями реформаторов, контрреформаторов и реконтрреформаторов, то есть либералов, отменяющих себя, заставляла чертить схемы и вычислять промежутки самого абсурдного свойства: если по-хлебниковски полагать интервалом между главными событиями двойку в степени двойка в степени тройка, обязательно найдёшь в истории какие-нибудь рифмы, ибо что-нибудь происходит ежедневно. Так, отложивши от 1825-го пятьдесят два года вперёд, Рейнбот получает русско-турецкую войну, а отложивши столько же назад — русско-турецкую кампанию 1771–1774 годов, увенчавшуюся Кючук-Кайнарджийским мирным договором. Малоудачная для России японская война оказывалась симметрична относительно той же даты русско-корякской войне, тоже на Дальнем Востоке и тоже малоудачной. Эпоха дворцовых переворотов (1730–1762) оказывалась симметрична ещё не завершившейся эпохе переворотов 1905–1935-го, причём Рейнбот предсказал в РР полное истребление ленинской гвардии (как видим, ошибся он не намного). Наконец, русская смута, приведшая к власти династию Романовых, обречена была завершиться смутой 2025–2035 годов, в результате которой централизованная власть падёт, а центробежные процессы либо приведут к дроблению страны, либо позволят завязаться на её просторах небывалому новому строю, главным содержанием которого будет уже не пытка, а главной тенденцией — разрушение бесчисленных тюрем. Всё это у Рейнбота описано весьма смутно, как и положено смуте, но в целом парабола выстраивается убедительная. Нельзя же отмахнуться от чувства, что с Николая Ⅰ всё в России идёт на убыль и каждая следующая власть оказывается хуже предыдущей: Александр Ⅱ гибнет в результате террора, ввергнув общество в войну на уничтожение с государством, и все его реформы гниют, остановившись на полпути; Александр Ⅲ хуже Александра Ⅱ, Николай Ⅱ хуже всех, но красный террор оказался хуже царизма, а то, что придёт ему на смену, Рейнбот отказывался вообразить, обещая лишь, что живые позавидуют мёртвым.

Да, вероятно, главный запрет николаевской эпохи следовало соблюдать: возвращаться — плохая примета. Кто уехал отсюда — не должен и носу казать обратно. Между тем абсурдная мечта о возвращении владела Герценом, преследовала Лопатина, терзала Кравчинского и в конечном итоге погубила Савинкова. Ленин был первым, кому удалось вернуться. У него вообще всегда всё получалось, очень уж упорен был этот антипод Петра во всём (маленький, лысый, непьющий, бездетный, лукавый, картавый). Потому-то и губил всё, к чему прикасался короткопалой рукой.

Flash-forward 2

Зависть

1

Они приехали в Париж утром 16 июня 1965 года — бабушка и внучка; разумеется, все знали, что внучка не её, а третьего мужа, кажется, никогда так и не ставшего официальным. Аня-младшая, как все её звали, лицом и капризами была похожа на деда: та же гримаска вечного недовольства и как бы лёгкой брезгливости, словно она уже сейчас знала о будущем больше всех и все в этом будущем повели себя недостойно. И глаза у неё были такие же узкие, китайчатые, близорукие. Анну-старшую, как принято было в доме ещё в двадцатые, она звала Акумой, хотя деда почти не помнила и о том времени ничего не знала. Ей было двадцать три года.

Артур — урождённый Натан, как говорил он о себе, посмеиваясь, — прилетел из Штатов, где уже пятнадцать лет жил в Принстоне. В Париже у него было дело, а впрочем, мало ли его выставок открывалось без него, — но на эту он прибыл, хотя до последнего не верил, что увидит Анну. Анна была человек-несчастье, боялась вокзалов, ей трижды отказывали в заграничном паспорте, но теперь отказать нельзя было, скандал: Оксфорд произвёл её в почётные доктора. Не выпустить её после семидесяти пяти лет такой жизни, которую она, казалось, представляла себе с самого начала и оттого ещё в юности вдруг застывала в любом застолье, глядя в стену, пропуская мимо ушей вопросы и шутки, — нет, они всё-таки заботились о том, как выглядят, им было не всё равно, им хотелось престижа, который странным образом зависел теперь от неё. Они сами всё это сделали, когда ровно год полоскали её имя во всех газетах, — это был, так сказать, наш ответ Фултону, причём традиционный: американцы поносили наших, а наши — своих. Теперь постановления никто не отменял, но вокруг Акумы существовал негласный культ. Когда Артур вошёл к ней, задыхаясь от сердцебиения и проклиная себя за это, она сидела в высоком