Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

воздействуют… с очень большим выбором, не на многих, — он словно переводил с английского, и многое уже было непереводимо. — Стихи переоценивают вообще, особенно переоценивают русские. Они в них вкладывают слишком много усилий, чтобы было в рифму. А рифма не нужна, стихи — это не рифма. Лучшие стихи называются белыми. В стихах должна быть мысль, её тогда видно. Но воздействуют не они, а просто есть человек, который всему может придать значительность. Вот когда она входит, и сейчас тоже, то у всего есть значительность. Это потому, что она так всё воспринимает — в десять раз больше. Когда трагедия, то это античная трагедия. Когда любовь, то это античная любовь. Когда секс, то это античный секс. Вы молодые, у вас это как чихнуть, вы не можете это так понять.

— Отчего же?! — обиделась Аня.

— И тогда, — продолжал он, не слушая, — тогда вы не имеете сил ей противостоять. Вы делаете то, что она у вас просит. Даже когда она просит то, что вы можете сделать только один раз и для себя. Но вы делаете это для неё и потом жалеете много раз. А ведь это могло бы вам понадобиться больше, чем ей. Быть евреем в нашем веке — это довольно-таки любопытный вызов. Это не все могут. Но вы делаете это ей, потому что таков её каприз.

Аня смотрела на него с некоторым страхом. Он продолжал напиваться и говорил уже не с ней.

— Да, вы делаете, потому что вы это умеете. Вы делаете одну такую вещь, про которую знают очень не все. Вы делаете то, что евреям дал делать их Бог, многое сделал для них трудно и неудобно, но дал за это некоторые навыки. Он дал не всем, тоже нужен талант, и даже более талант, чем для стихов. Он дал одним невидимость, другим множественность, третьим transgression. А клану Лурье — от испанцев Луриа, что значит на одном очень древнем языке «делать другого», — он дал способность, которую надо знать, надо уважать! Она знала и потому попросила. Я отказал, но она настояла. Ей нельзя было отказывать, таким, как она, и в Испании не отказывали…

Аня хотела спросить, о чём она попросила, но боялась произнести слово.

— Когда Луриа стоят перед неразрешимым выбором, — сказал Артур, — они делают одну такую вещь, никому они не скажут, как они это делают. Но они делают так, что появляется Голем, и один может сделать одно, а другой — другое. И потом они могут посмотреть, кто сделал лучше, и понять, как надо. Первый Луриа сделал ошибку, да. Он сделал себе Голема, когда не мог решить, оставаться ли ему с женой или с любовницей. И он сделал, и они заспорили — кому оставаться с кем. И один убил другого и оказался перед прежним выбором. А Голема можно только один раз.

Он засмеялся отвратительным каркающим смехом, смехом старого еврея, рассказавшего старый анекдот.

— И я ей сделал, — сказал он. — Но ей, кажется, не понравилось.

Он надолго замолчал, глядя в угол.

— Это у вас такой, — сказал он совсем трезво, — национальный спорт. Ехать, не ехать, там спасение, тут миссия, там ты будешь хорошо выглядеть, здесь ты тоже будешь хорошо выглядеть, но в другом смысле. Там ты уехал, и ты видишь мир, тут ты остался, и весь мир на тебя смотрит… Тут ты уехал и всё-таки жил, там ты остался и мучился, но там ты богиня и всё вот это, а здесь ты старуха с молодым любовником и забыла писать стихи… А в общем, там ты непонятно кто и тут ты непонятно кто, ужасный, как это говорится, век. Кстати, Аня, — спросил он вдруг абсолютно трезво, — ты не хочешь здесь остаться?

Аня подумала, что он делает ей предложение, и перепугалась.

— Нет, что ты, — сказала она с гримасой отвращения.

— Не бойся, — успокоил он, — я не агент и не всё вот это.

— Нет, нет, — повторяла она.

— Ну и правильно, правильно, — пробормотал он. — Тоже, может быть, правильно.

5

Меня, как реку,

Суровая эпоха повернула.

Мне подменили жизнь. В другое русло,

Мимо другого потекла она,

И я своих не знаю берегов.

О, как я много зрелищ пропустила,

И занавес вздымался без меня

И так же падал. Сколько я друзей

Своих ни разу в жизни не встречала,

И сколько очертаний городов

Из глаз моих могли бы вызвать слёзы,

А я один на свете город знаю

И ощупью его во сне найду.

И сколько я стихов не написала,

И тайный хор их бродит вкруг меня

И, может быть, ещё когда-нибудь

Меня задушит…

Мне ведомы начала и концы,

И жизнь после конца, и что-то,

О чём теперь не надо вспоминать.

И женщина какая-то моё

Единственное место заняла,

Мое законнейшее имя носит,

Оставивши мне кличку, из которой

Я сделала, пожалуй, всё, что можно.

Я не в свою, увы, могилу лягу.

Но иногда весенний шалый ветер,

Иль сочетанье слов в случайной книге,

Или улыбка чья-то вдруг потянут

Меня в несостоявшуюся жизнь.

В таком году произошло бы то-то,

А в этом — это: ездить, видеть, думать,

И вспоминать, и в новую любовь

Входить, как в зеркало, с тупым сознаньем

Измены и ещё вчера не бывшей

Морщинкой…

…

Но если бы откуда-то взглянула

Я на свою теперешнюю жизнь,

Узнала бы я зависть наконец…

6

Они курили в тамбуре — бабушка и внучка. Даже в тамбуре Акума придавала всему свои черты: теперь это был античный тамбур.

— Кстати, — сказала Аня-маленькая, — что это был за таинственный вечер, когда ты меня не взяла?

Анна сразу поняла, о чём речь: обычно она старалась с Аней не разлучаться.

— Это была встреча с одной эпигонкой, — сказала она. — С одной, писавшей под меня талантливее других.

— И как?

— Она мне не понравилась, — сказала Акума с той интонацией, с какой говорила про шведского журналиста: и вот, пока мы здесь умирали, они там сорок лет стирали и гладили эту рубашку… — Но что самое забавное — я ей не понравилась тоже.

— Что же тут забавного? — спросила Аня с лёгким раздражением. Она начала уставать от этих загадок.

— В общем, ничего, — сказала Акума. — Совершенно ничего.

Памятника в этой стране ей долго не ставили, даже такого, который разрешила она сама. Но есть смутное чувство, что истинный памятник ей, развивающий царскосельскую традицию, стоит в Москве, неподалёку от квартиры Ардовых на Ордынке, где она часто гостила. Это скульптура «Купальщица», она же «Ныряльщица», она же «Плывунья», как вне всяких норм русского литературного языка названа она в публикации «Вечерней Москвы» от 14 июня 1936 года. Там сообщается об установке в Нескучном саду, на Пушкинской набережной, переименованной к столетию дуэли, фонтана работы Ромуальда Иодко, впоследствии разгромленного