Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

— Как ты жил всё это время? О тебе ничего не было слышно, ты пропал как бы без вести, — сказал Горчаков с мягкой укоризной. — У меня могли быть неприятности.

— Все неприятности ничтожны, — рассеянно сказал Дельвиг, — даже и смерть не представляет ничего особенного. Радостей много, а неприятности маловажная вещь… Я не сбежал, а перешёл на другой план реальности. Я мог бы тебе перечислить города, где был, но вряд ли ты бывал в каком-нибудь из них. Девятнадцатого октября, однако, меня отпускают, и я пью с кем-нибудь или один. Там у меня есть жена, нетребовательная и неблагодарная, то есть, в общем, идеальная женщина. Работать не мешает, а обедаю я в кафе. Вообще если бы люди знали, они бы не очень там задерживались… За тобой я следил и знаю, что у тебя всё неплохо. Сказать, что хорошо, — пожалуй, чрезмерно, но неплохо. Ты сохранил приятные черты. Вероятно, здесь ты тоже пойдёшь по дипломатической части, но это не очень важно. Важно, чтобы сохранялись связи.

Горчаков не очень хорошо его понимал, но Дельвига вообще мало кто понимал. Дельвиг был мечтатель.

Связи сохранялись, потому что следом вошёл Пущин — любимый друг и ближайший собеседник Дельвига. Пущин карьеры не сделал, но человек был хороший. На другой день после восстания Горчаков явился к нему и предложил паспорт, но Пущин сказал, что рано. Теперь, видимо, было в самый раз, и он переселился за границу, где закончил образование. Он всё кого-то ждал — и вскоре дождался: Пушкин, ради кого всё и затевалось, явился с опозданием и почему-то с гитарой. Я за Корсакова, сказал он, Корсаков быть не может, но я освоил инструмент и теперь немного пою, будет сюрприз. Всё это так, сказал Горчаков, но не кажется ли тебе, Пушкин ты этакой, что поэзия в песнях — не та, жидковата, что она рассчитана на мгновенное восприятие, и даже увенчание премией «Поэт» не делает гитариста вполне литератором? Скажи это Гомеру, сказал Пушкин и засмеялся, показав по-прежнему прекрасные зубы.

Иличевский сделался к старости очень благороден. Скажи, спросил Горчаков, я не вполне помню обстоятельства твоего отъезда, не все же уезжали по Речке, — что это было? Я почти сразу после Пушкина, сказал Илличевский. Разумеется, я даже в Лицее не думал соперничать, но как-то после него совсем не стало смысла. Я же не Корф, чтобы делать карьеру. Тут пришёл и Корф, который мог бы пролить свет на смысл Третьего отделения, поскольку сам руководил Вторым, законотворческим. Первое готовило указы, то есть исполняло обязанности личного его императорского величества секретаря. Результативно и осмысленно было только Третье, да ещё вот Четвёртое, неформальное, ведавшее выдавливанием и десантированием всех, кто потенциально способен был на что-то. Корф на вопрос о своих достижениях отвечал скептически. Пришёл Яковлев, и, не дожидаясь остальных, сели за стол. Он всё составлял какие-то законы, одно время был директором типографии, а в свободное время музицировал. Он взял у Пушкина гитару, подстроил, и они на два голоса весьма приятно спели на музыку Яковлева «Зимний вечер»: наша ветхая лачужка и печальна, и темна… Странно было слышать это в Бадене. Или бури завываньем ты, мой друг, утомлена? При сих словах вошёл Матюшкин в суровом дождевике, волн и бурь любимое дитя. Откуда-то явился Кюхельбекер, уверяя, что слухи о собственной смерти распустил исключительно для облегчения побега в Германию. Но я не санкционировал! — удивился Горчаков. Ах, Саша, не всё же тебе санкционировать, простонал Кюхельбекер. Я ушёл собственным маршрутом, разработанным ещё в Тобольске. Трансполярный маршрут, через полюс, потом часто применялся, когда дошёл черёд до постройки ломоносовского воздушного экипажа. Решительно во всём мы были первыми, удивительный коллектив!

— Но самое ценное, — сердечно сказал Пушкин, — разумеется, не то, что мы сделали, а та среда, которая нас и теперь собирает. В первые годы мы собирались неохотно, ибо до смерти друг другу надоели, но после смерти сходились неукоснительно. Нет ничего лучше нашей среды. Россия не очень хорошо производит товары, но поистине не знает себе равных в производстве сред. Я вам спою, я тут сочинил.

Гитарой он владел неожиданно хорошо и пальцы имел по-прежнему ловкие, только ногти на левой пришлось обстричь, чтобы брать аккорды.

На пороге наших дней

Неизбежно мы встречаем,

Узнаём и обнимаем

Наших истинных друзей.

Здравствуй, время гордых планов,

Пылких клятв и долгих встреч!

Свято дружеское пламя,

Да не просто уберечь,

Да не просто уберечь.

— Не может быть, чтобы это ты написал, — заметил Пущин.

— Жанно, — сказал Пушкин, не обижаясь, что его прервали. — Я написал всё. Ломоносов всё изобрёл, а я всё написал. Пей, и тогда поймёшь.

— Это не так глупо, — заметил Илличевский.

— Покойный Николенька, — сказал Пушкин, — тоже весьма высоко оценивал мои умственные способности. Такой был дружелюбный, так набивался в друзья. А между тем сюда его не пускают. Выпьем за царя — это да, а в приличное общество…

— А в приличное общество — попошь, попошь, — при общем хохоте добавил Дельвиг.

Всё бы жить, как в оны дни —

Всё бы жить легко и смело,

Не высчитывать предела

Для бесстрашья и любви,

И, подобно лицеистам,

Собираться у огня

В октябре багрянолистном

Девятнадцатого дня,

Девятнадцатого дня.

— Ох, я, кажется, помню, как там дальше, — подхватил Кюхля. — Это же старая лицейская песня, несколько подновлённая!

Но судьба своё возьмёт,

По-ямщицки лихо свистнет,

Всё по-своему расчислит —

Не узнаешь наперёд.

Грянет бешеная вьюга,

Захохочет серый мрак.

И спасти захочешь друга,

Да не выдумаешь как,

Да не выдумаешь как.

На дорогах наших дней,

В перепутьях общежитий,

Ты наш друг, ты наш учитель

Славный пушкинский лицей.

Под твоей бессмертной сенью

Научиться бы вполне

Безоглядному веселью,

Бескорыстному доверью,

Вольнодумной глубине,

Вольнодумной глубине.

— Очень в твоём духе, — заметил Горчаков.

— Ну а как же, — засмеялся Пушкин сквозь слёзы. — Как Ким я был, так Ким я и остался.

Они прибывали и прибывали — Маслов и Мясоедов, Стевен и Ломоносов, Комовский и Гревениц. Комовский объявлял вновь прибывших — он и в Лицее про всех объявлял, то есть стучал, и теперь с характерным постукиванием выкликал: Юдин, Костенский, Мартынов! Есаков, Данзас! Броглио, Ржевский, Тырков! Бакунин, Корнилов, Малиновский! Куда я всех дену, где рассажу? — думал Горчаков. Я-то опасался, что никто не придёт, а оно вон как. Прочитав эти мысли, Дельвиг сказал: обителей много… Было чувство, что Дельвиг больше других знает о будущем устройстве, о том вообще, как тут всё устроено, и даже сам отчасти это устраивает, и Горчаков хотел было обидеться, но Пущин хлопнул его по плечу: твоего совершенства и первенства никто под сомнение не ставит. Затеяли жжёнку. Пушкин с каждой минутой чувствовал большее и большее облегчение: боль