Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

за формализм и низкопоклонство, то есть за имя и фамилию, но уцелевшего. Установка фонтана приурочена к торжествам 1937 года и на первый взгляд не имеет никакого отношения к Ахматовой. Статуя, весьма заметная в упоминаемом нами ряду русалок, изображает девушку в купальной шапочке; лицо её, трагически напряжённое, имеет некое сходство как с царскосельской плакальщицей, так и с копенгагенской страдалицей. Она стоит в позе, естественной для прыжка в воду, и кажется, вот-вот прыгнет — прямиком на гранитные ступеньки, ведущие к воде; здесь она и сломит свою небольшую прилизанную голову. Вдоль ступенек стояли раньше так называемые «мальчики с карпами» — юные рыбаки, действительно держащие рыбок; из рыбок первоначально тоже били небольшие фонтаны, но скоро проржавели и пришли в негодность. Более или менее следили только за «Плывуньей», с которой хулиганы времён моего детства любили фотографироваться. Дело в том, что она стоит, оттопырив зад, так что так и тянет запечатлеться рядом с ней в позе пинка, чтобы она уже решилась наконец нырнуть в родную стихию. Ахматова, как известно, превосходно плавала — истинная принцесса Атлантиды, и хотя она завещала не ставить памятника у моря, с которым «разорвана связь», всё же ужасно тянет назвать этот памятник «Я была тогда с моим народом». Хочется, чтобы она уже решилась наконец. Честное слово, всем от этого было бы лучше.

Эпилог

1882

19 октября 1882 года Горчаков, как было предсказано, последним из всего выпуска торжествовал день Лицея.

Печальное это было торжество, и мало в нём было торжественного. Наивны молодые, полагающие издали, будто старец, переживший всех, так уж гордится: они, мол, все уже прибежали и упокоились, а я ещё бегу. Даже если бы такое стариковское злорадство посещало иных, поделиться глумливой радостью было бы уже не с кем. Но у Горчакова хватало других поводов уважать себя, и он не усматривал особой заслуги в том, что всех проводил и сидел теперь один в зале ресторации Курца-Шимановского в Баден-Бадене. Он снял зал и полагал, что будет беседовать с тенями. Впрочем, это другие полагали, что он так полагал. Сам Горчаков знал несколько больше, чем большинство современников; но знал, как мы увидим, не всё.

Его упрекали в том, что он сдал на памятник Пушкину всего 200 рублей. Говорили даже, что это стало следствием давней неприязни или зависти: Горчаков был всегда первый ученик, и сделал дипломатическую карьеру, и пережил всех, а всё-таки памятник ставили не ему. Но Горчаков помнил завет древнееврейского трактата «Шекалим», регламентирующего сборы на содержание храма и увековечивание праведников: по количеству подати, составлявшей полшекеля, можно было судить о численности народа, пересчитывать же самый народ было запрещено. Дабы не создавать путаницы, нельзя было платить от имени мёртвых, даже если сын желал обеспечить облегчение загробной участи родителей или очистить их память от кривотолков; равным образом запрещалось увековечивать живых. Горчаков уважал иудеев и искренне полагал необходимым набираться у них мудрости: народ, сохранивший себя в изгнании, заслуживал изучения. Что-то подсказывало Горчакову, в высшей степени наделённому государственной интуицией, что русским рано или поздно вся эта мудрость пригодится: очень уж они набивались на богоизбранность и рано или поздно по совокупности грехов должны были пережить изгнание со своей земли. Витала над русским проектом какая-то эсхатология, и если насчёт причин Расплаты имелись расхождения, то уж насчёт самого визита Ревизора царило полное единомыслие: приедет, наорёт, и полетят клочки по закоулочкам — клочки былой державы по всем закоулочкам мира.

Здесь-то, в изгнании, избавленные от гипноза крови и почвы, они должны были научиться подлинной солидарности и обрести связующий их закон. Иудеи тоже до рассеяния не представляли собой ничего особенно интересного, обычное ближневосточное жестоковыйное племя, а вот как рассеялись — так сразу же и самые умные, и самые влиятельные. Горчаков был слишком умён, чтобы верить в еврейский заговор, а вот в русский заговор он верил и для формирования диаспоры делал, что мог. Так что его коллекция иудейских рукописей и комментариев была поболее коллекции европейской живописи, служившей скорее для прикрытия его истинных интересов. Между прочим, как было сказано, в «Шекалим» содержался запрет увековечивать память живых, а Горчаков достоверно знал, что в 1880-м модель памятника была ещё живёхонька, и если не всегда могла прибыть на сборище, то уж по крайней мере непременно посылала стихи.

Об остальных он достоверных сведений не имел. Но к своим восьмидесяти четырём по крайней мере хорошо усвоил, что исчезновение с горизонта далеко не всегда означает смерть физическую; лучше многих понимал он законы расслоения, столь же неизбежного, как рассеяние, и знал, что иным случается попросту пропасть с первого плана видимого мира. Возьмем Матюшкина: переведённый в адмиралы в шестьдесят седьмом, в 1872-м он был переведён в реконтр-адмиралы, а об них уже никто, включая сенаторов, ничего не знал достоверно. На известных уровнях государственной иерархии становится известно, что на штабные карты нанесено далеко не всё, что в мире есть иные области etc, что в областях полярных и экваториальных количество неоткрытых и неописанных земель не только не убывает, а с какого-то момента и возрастает; Матюшкин теперь осваивал для России земли в экваториальном архипелаге Николая Угодника, открытом ещё Беллинсгаузеном, — видимо, туда предполагалось переселить большую часть россиян в рассеянии; вообще проект «Рассеянная Россия» составлял предмет основных размышлений Горчакова, и хотя знал он теперь далеко не всё, но предполагал, что большая часть серьёзной государственной деятельности идёт в этом направлении. Рано или поздно — скорее рано, чем поздно — нас беспременно сгонят, потому что недра мы разграбим, а земли не любим, и тогда надо будет искать себе пристанища либо на других планетах — для жизни скорей всего пригодных ещё менее, чем тундра, — либо на новооткрытых островах. Вообще всё больше успешных карьер заканчивалось исчезновением счастливца: это означало, что с плана простых государственных забот он переместился в подлинно высшие области, где занимался вещами столь секретными, что о них чаще всего не догадывалась и семья. Пушкин тоже, кстати сказать, писал с годами всё непонятнее. Горчаков догадывался, но боялся себе признаться, что люди обыкновенные с годами как бы оплотняются, а необыкновенные, напротив, начинают as if просвечивать, всё больше растворяясь в горних мирах по мере профессионального совершенствования; в Лицее все были необыкновенные, поэтому считать себя последним было по меньшей мере самонадеянно. Он никогда не знал, сколько народу придёт, но отдавал себе отчёт в собственной неготовности окончательно переселиться в незримые миры профессионалов. Он ещё был тут, и всякий раз надеялся, что уж теперь-то совершится и его инициация, — но судя по тому, что на улицах Бадена ему всё ещё кланялись, отличнику было куда расти.

Слуг он отпустил после сервировки стола, остался при нём только секретарь, которому он доверял абсолютно. Ровно в семь вечера он доложил: ваше высокопревосходительство, к вам лицейский товарищ. Любопытно было, кто первый на этот раз. Горчаков с трудом поднялся с кресел. Вошёл Дельвиг, на удивление мало переменившийся. Тогда первым ушёл, теперь первым пришёл. Он по-прежнему напоминал воздушный шар, ненадолго приземлившийся и уже прикидывающий, куда бы устремиться.

— Когда меня крестили, — сказал Дельвиг, — крестивший меня батюшка отец Анемподист, обладавший, говорят, даром пророчества, заметил, что я всё улыбаюсь, и предрёк: этот будет всех приветствовать. Но кто же знал, что это сбудется так буквально? Приветствую