Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

сменялась чем-то иным, не столь тягостным и унизительным, скорее похожим на медленное нарастание того чувства, с которым погружаешься в глубины любимого существа. Это чувство грозило перейти во что-то окончательно прекрасное, но пока ещё можно было его длить, наслаждаясь праздником. То есть понятно было, что и празднику скоро конец, но пока ещё он мог оттягивать взрыв блаженства, с которым совершится окончательный переход.

Тут Яковлев запел новое, не-лицейское — эту песню Горчаков не узнавал, хотя залихватский цыганский мотив был ему как будто знаком:

— А-а-ана была немного близорука,

Лорнетки не случилося при ней,

И вот она не молвила ни звука

И этих не заметила саней.

У Жоржа были кони, что за кони!

Броня была надета под мундир,

Пусть не совсем как в рыцарском законе,

Но к дьяволу педантов и придир!

Но вот я слышу скрежет, слышу скрежет,

А также неотложные гудки…

Пускай его трамваем перережет

У той неисторической реки.

Но в дом, оцепеневший от испуга,

Вползает всероссийская беда,

И Пушкину, не глядя друг на друга,

Врачи дают шампанского и льда.

Наука, ты его не исцелила,

Ты разве что прикладывала лёд.

Так дайте же ему пенициллина,

Я знаю, что тогда он не умрёт.

Короче, эта песня означала,

Что мы друг друга даже не поймём.

Но всё-таки сначала, с самого начала

Безвыходную песенку споём.

Она была немного близорука,

У Жоржа были кони хоть куда,

И Пушкину, не глядя друг на друга,

Врачи дают шампанского и льда.

И с каждым мигом, с каждым, с каждым мигом

Над Пушкиным мрачнеет мудрый Даль,

А он идёт по книгам, по книгам, по книгам

В свой книжный рай, в немыслимую даль[5].

— Всё-таки, — сказал Горчаков, отирая непрошеную слезу, — я ничего не понимаю. Я доподлинно знаю, что некоторые здесь быть не могут, некоторых я просто сам провожал.

— И что? — спросил Корф. — Меня ты тоже провожал, помнится, заметил ещё, что я был на себя не похож.

— Действие всякого романа, — заметил Иличевский назидательно (он сам был теперь немного прозаик и подрабатывал ещё физиком), — должно бы, по-хорошему, начинаться с того момента, как с героем покончено.

— Глупый Горчаков, — сказал ему Дельвиг. — Попошь, попошь. Не плачь и не ищи сверхъестественных объяснений там, где довольно естественных. Неужели ты, лысая государственная голова, действительно думаешь, что кто-нибудь умирает?

1983–2026

Послесловие

Публикация рецензий на собственный текст, с перечислением его очевидных недостатков и дежурными критическими упрёками, давно стала легитимным литературным приёмом — Андрей Битов в «Пушкинском доме» и Дмитрий Галковский в «Бесконечном тупике» прибегают к нему, чтобы снять главную русскую претензию: автор зациклен на себе, его текст насквозь литературен. Авторецензия позволяет объяснить, что это не баг, а фича, не порок, а жанровая особенность — не плохой роман, а такой роман.

«Чёрная речка» практически обречена на такой же приём, поскольку построена на сходном приёме, sorry for pun. Но автор убеждён, что ему непременно предъявят несколько других дежурных упрёков, так что хочет облегчить задачу потенциальным рецензентам, как отечественным, так и зарубежным. В конце концов, даже одна из возлюбленных как-то сказала ему во время ночного разговора в кровати: слушай, хоть сейчас — выключи лектора!

«Необходимость выживать в эмиграции, где третьесортная русская проза и газетная поэзия не годятся даже для чёса по синагогам, сыграла с Быковым дурную шутку: его роман на девяносто процентов состоит из его же лекций о „Маленьких трагедиях“ и „Евгении Онегине“. Остальные десять процентов — альтернативная история в духе девяностых годов, хотя основная идея была бы осмеяна уже тогда по причине полной своей абсурдности. В самом деле, представлять Россию мировым донором гениев — это чересчур даже для имперского русскоцентричного сознания Быкова: что такое Стравинский и Рахманинов на фоне Бриттена, Бартока, Мессиана, что такое Баланчин на фоне Боба Фосса и Марты Грэм, что такое Селзник на фоне Диснея и братьев Уоррен? Скорей уж наоборот — чудеса русской архитектуры создавали итальянцы от Фиорованти до Росси, русский балет — детище Петипа, русская литература более чем наполовину эпигонство, что сам Быков, пусть с множеством школьных фактических ошибок, показал в лекциях про Толстого и Гюго, Достоевского и Диккенса, Лермонтова и Гёте… Бесконечно оправдывать зверства российской империи «невротизацией гениев» ещё омерзительнее, чем оправдывать собственную эмиграцию (и отпадение от какой-никакой, но Родины) выдуманными побегами Пушкина и Грибоедова. Увы, Пушкина убила та самая русская культура, в которой ему пришлось пойти на постыдный имперский компромисс — „Клеветникам России“, который Быков в своей пошляческой манере объясняет мотивами личной ревности. Но зрелище истинной человеческой трагедии невыносимо для того, кто постыдно сбежал из России при первых признаках серьёзной опасности (и потому заслуженно вычеркнул себя из русской культурной памяти). Как, в самом деле, соблазнительно легко было бы объявить, что „никто никогда не умирает“! Увы, умирают — в честном бою, как Грибоедов, или защищая свою честь, как Пушкин. Но зильбертрудам этого не понять — они умерли давно, да, собственно, никогда и не жили.

Быкову, вероятно, кажется, что он создаёт свои „Прогулки с Пушкиным“ — которые русский воин, истинный рыцарь родной культуры Роман Гуль небезосновательно назвал „прогулки хама с Пушкиным“. Но Синявский свои „Прогулки“ писал в лагере и отправлял в немногочисленных разрешённых письмах жене, а Быков свой пасквиль пишет, отбывая те же семь лет „заочно“, в провинциальном американском университете. Надо ли говорить, что смелое и талантливое кощунство Синявского соотносится с потугами Быкова так же, как семь лет в Потьме с семью годами в Рочестере? Не говорим уже о том, что Синявский никогда не дошёл бы до попыток выдать собственное продолжение „Онегина“, насквозь пародийное и газетное по уровню, за аутентичный пушкинский текст: Быков в этом случае скорее следует традиции достопамятного Армалинского с его сальным „Тайным дневником Пушкина“.

Не станем критиковать конспирологические версии и психологические перверсии, которыми наполнена история „любви“ Пушкина и Жорж Санд, представшей у Быкова… переодетым лицеистом Корсаковым! Не станем — ибо это означало бы скомпрометировать вполне легитимную науку конспирологию и самый жанр психологической прозы. У героев газетчика Быкова нет психологии — о нём, как и о его несравнимо более талантливом предшественнике Эренбурге, раз и навсегда всё сказал Юрий Тынянов: „У его героев фельетонные чернила вместо крови“. Впрочем, в случае Быкова следовало бы вспомнить скорее Пушкина: „Разводит опиум чернил слюною бешеной собаки“. Быкову не угрожает пушкинский вызов, да и вряд ли кто другой вызовет писаку на поединок: брезгливости никто не отменял. „Что против Пушкину иметь? Его кулак навек закован в спокойную к обиде медь“, — сказал Маяковский об аналогичных потугах Брюсова продолжить „Египетские ночи“. Но у Пушкина хватает загробных возможностей: имя Быкова будет отныне синонимом позора. Пусть у него есть претензии к Родине — но почему надо сводить счёты с Пушкиным,