Цвета истины - Кристин Ханна

плохой матерью. Думаю, твой папа так сильно любил меня, что заставил меня развестись с ним. И после того, как мы врезались в дерево – помнишь? – я испугалась, ведь ты мог погибнуть. Я поняла, что нужно жить своей жизнью. Нам. Тебе и мне.

– Как ты могла с ним так поступить?

Виви-Энн закрыла глаза. Этот вопрос мучил ее. Сколько раз ей хотелось повернуть время вспять и сказать: «Нет, Даллас, я никуда не уйду, я твои документы подписывать не буду».

– Мне пришлось так поступить, вот и все. Но скажу тебе правду: думаю, я себя за это никогда не прощу.

Ноа встал и подошел к журнальному столику. Сел рядом с ней, положил голову ей на колени, как в детстве. Она сразу начала гладить его по шелковистым волосам.

Совсем как у отца…

– А меня он любил? – спросил Ноа таким тихим и робким голосом, что Виви-Энн поняла, почему он к ней прижался. Он не хотел, чтобы она видела его плачущим.

– Ох, Ноа, – прошептала она, склонившись к сыну, – он так сильно тебя любил. Поэтому и не позволял навещать его. У него бы сердце разбилось, если бы он увидел тебя сквозь глухую перегородку в тюрьме.

– Значит, он трус.

– Или человек.

– А можно, я ему напишу?

– Думаю, он тебе не ответит. Ты это переживешь?

– Наверное, лучше хотя бы попытаться.

Раньше Виви-Энн тоже так думала, теперь же она знала, что пытаться иногда больнее, чем сдаться.

– Тогда ладно. Попытайся. Я люблю тебя, Ноа. И так горжусь тобой.

– Я тоже люблю тебя, мама. – Он вытер глаза как ни в чем не бывало, похоже надеясь, что она не заметит его слез. – А сердечко на дереве крутое.

– Да, – сказала она, вспомнив. – Это было круто.

Я думал, что, поговорив с мамой об отце, получу ответы на свои вопросы, но у меня только возникли новые. Я все вспоминал это сердечко на дереве. Я знаю, что он тогда чувствовал, так что я теперь как будто знаю его чуть-чуть и хочу узнать больше.

Я старался скрыть это от Сисси. В следующий раз мы встретились во вторник, когда мама проводила мастер-класс по верховой езде, а тетя Вайнона с Марком поехали в Сиэтл. Мы с Сисси провели целый день на большом пледе на ее заднем дворе. Я хотел притвориться, что все как раньше, но она поняла: что-то не так. Думаю, любовь как рентген или типа того. Я просто сидел, попивая шипучку, и тут она такая: «Я знаю, что ты скрываешь от меня какую-то тайну, и мне это не нравится».

Я сказал ей, что тайна ей тоже не понравится, и она такая: если мы и правда любим друг друга, тайн у нас быть не должно.

А я такой: я правда люблю тебя.

Так докажи.

Я мог придумать что-нибудь еще, типа сказать, что я английский не сдал или тому подобную чушь, но, если по правде, я сам хотел ей все рассказать. Я сказал ей, что боюсь.

Чего?

Я сказал, что я больше не буду ей нравиться, когда она узнает правду, но я понимал, что через десять дней начнется школа, так что можно все равно рассказать.

Брайан, и Эрик-младший, и все остальные тут же ей все объяснят.

Она сказала, что я ей не просто нравлюсь, она меня любит, и потому неважно, что я расскажу.

Так что я ей все рассказал. Что мой отец – Даллас Рейнтри, наполовину индеец и наполовину белый, что он приехал в город в поисках работы, и устроился в Уотерс-Эдж, и женился на маме, хотя все в семье были против этого. Я рассказал, что у него был взрывной характер и он все время ввязывался в драки. А потом сказал, что он убил женщину и за это его посадили в тюрьму. Я даже не мог смотреть ей в глаза. Я никогда так долго не говорил об отце, и меня тошнило.

Она придвинулась ко мне поближе и хотела, чтобы я взглянул на нее, но я не мог. Я просто таращился на канал, как будто никогда раньше его не видел. Она потрогала меня за плечо и заставила лечь лицом к ней.

«Я все это знаю, – сказала она. – Мне папа все давно рассказал. А ты знаешь, что моя бабушка дала показания против твоего папы?»

Удивительно, как одно слово может тебя удивить. Я всю жизнь думал о моем отце в тюрьме. Я представлял себе, как он выглядит, как он живет за решеткой и что он обо мне думает, но пока Сисси не сказала про показания своей бабушки, я никогда не думал, как он вообще попал в тюрьму. Как доказали его виновность.

«Ты думаешь, он правда это сделал?» – спросила она.

Я не знал, как ответить на этот вопрос. Откуда мне знать? Он для меня как призрак. Когда я пытался что-то вспомнить, мне на ум почти ничего не приходило, только грязные ковбойские сапоги, белая шляпа, с которой я играл, слова на непонятном языке.

«Тебе надо съездить к нему», – сказала она.

Так у нас появился План.

В последний день ярмарки Виви-Энн вычистила конюшню, распрощалась со своими юными ученицами и прошла по заросшему травой холму к переливающимся огням.

Аврора ждала ее около кассы.

– Ты опоздала.

– Девочки только что ушли. И мы договорились на четыре часа. Я почти вовремя.

Она потихоньку от сестры отщипнула кусок розовой сахарной ваты и сунула в рот.

– Надеюсь, Вайнона на нас не забила, – вздохнула Аврора.

– Она же влюблена. Мы все на все забиваем, когда приходит любовь.

Аврора нахмурилась:

– А с тобой что? Ты какая-то счастливая.

– И тебя это пугает? Неделя выдалась удачная. Мы с Ноа наконец-то поговорили о Далласе. От этого мне легче.

– А где этот малолетний преступник? Крэк курит?

– А что, боишься за Джейни?

Аврора нехотя улыбнулась:

– Я рада, что вы об этом поговорили, и я рада, что ты счастлива, но где эта зараза?

– Вот она. – Виви-Энн кивнула на подходящих к ним Вайнону и Марка.

– Она привела парня? На девичник? Это удар ниже пояса, – пробурчала Аврора, выкидывая остаток сахарной ваты в мусорное ведро.

– Слава богу, – с облегчением сказала Вайнона. – Я тебе целый час звоню.

– У меня в конюшне не ловит. Ты же знаешь. Что случилось?

Марк шагнул вперед:

– Я Сисси не могу найти. Предполагалось, что она весь день будет дома. Мы с Вин собирались в Сиэтл, но паром в Бейнбридже отменили, так что