Тунка - Денис Владимирович Гербер

Мы с хлопцами, конечно, стали друг на дружку грешить. Перелаялись все, за ножи схватились. А после успокоились и рассудили: никто из своих увести хабар не мог. Леший с кикиморами добро подменили.

– Леший с кикиморами? – со злой усмешкой переспросил Черепанов. – Слыхал, что брехливый язык надвое порезанный брехать перестаёт?

– Как на духу! – Красносотня дважды перекрестился. – Только иконка одна в мешке была – как есть осталась. Прочее – шишки и говна. Да там всё брошенным и валяется, сам убедишься, когда посмотришь.

– Где там?

– Где хлопцы мёртвые лежат. Разве бы я назад вернулся, если б единолично хабар поимел?

Черепанов поразмыслил.

– Хорошо. Почто они тогда друг дружку поубивали?

– Не ведаю. В беспамятстве с перепоя лежал. А меня и трезвого-то из пушки не разбудишь… Дозволь ещё перцовой?

– Брехало сейчас расшибу! Что дальше было? В беспамятстве лежал, и что?

– Лежал… А как в себя приходить начал – ужас какой! Хлопцы все перебиты. Один другому нож в горло всадил, а тот ему – в живот. Другие сцепились так, что не различить, кто где. Изорвали друг дружку, аки зверюги. Всё в крови и кишках. Я, как увидел, отче наш позабыл. Бежал оттудова сломя голову.

– Сам душегуб, а смерти дружков напугался?

– Что смерть? Думаю, нечисть наш стан посетила, вот и изничтожили друг дружку. Если б пьяным не дрых, то и сам бы с ними… Нечисть – вот от чего поджилки дрогнули. Получается, что хмель меня спас. Дай перцовой в самом деле, а?

На следующий день Черепанов отправил троих казаков вместе с Красносотней: проверить всё ли сказанное – правда. Пройдя по разбойничьему следу, они и в самом деле обнаружили четыре изничтоженных тела да мешки с «нечистым хабаром» – шишками и лосинным помётом. Осталась из награбленного, как и говорил Красносотня, только икона Богородицы с приписными святыми – Николаем Чудотворцем и Марией Египетской.

2

Первое богослужение во вновь отстроенном храме Тунки, хоть и планировалось длительным и торжественным, а завершилось быстро. Алексий недолго читал Евангелие. Поскольку был день апостола Фомы, провёл проповедь о крепости веры, о том, что Фома по благодати божьей сделался ревностнее и неутомимей остальных апостолов. Первая исповедь, первое причастие… Когда служба закончилась, собравшийся народ скоро разошёлся. Лаврентий пригласил Алексея и пономаря Ефима к себе на чай. Алексий подозревал, что староста вновь будет молить об отпевании своей супруги, но разговор зашёл о другом.

– Помнишь ли двух казаков, что с Никодимом приезжали? Мы их на нашем кладбище захоронили.

– Помню, конечно. Что тебе до них?

– Бабы шепчутся, будто с могилами что-то не так. Надо бы сходить взглянуть.

– Давайте сходим и посмотрим.

Допивши чай, отправились. Тункинский погост располагался на холме за слободой. Издалека он походил на огромного ежа, вместо игл истыканного покосившимися в разные стороны крестами. На ветвях редко растущих берёз и елей братские повязали разноцветные ленточки, которые придавали этому мрачному месту праздничный вид.

На холм пониматься не стали – обошли стороной, поскольку могилы казаков располагались на спуске с противоположного склона. Уже издалека Алексий заметил, что с захоронениями что-то не так. Вместо крестов торчали какие-то обрубыши. Подойдя ближе, увидели две продолговатые ямы, и у каждого возникла одинаковая мысль: неужели мертвецов выкопали? Оказалось, что нет. Обе могилы провалились в землю более чем на аршин. Внизу сохранились холмики, в которых всё ещё стояли кресты – один совершенно ровный, другой немного покренившийся на запад. Алексий знал, что могилы – особенно зимние могилы – нередко проседают в потепление, но не настолько ж глубоко. К тому же соседние захоронения стояли вровень с поверхностью.

– В тартарары провалились, – мрачно заключил староста. – Так мне матушка объясняла.

– Что это значит? – спросил Алексий.

– Тартарары – место хужее ада. Туда уходят грешники, которые и в преисподней не прижились. Земля таких удержать не хочет, проталкивает ещё глубже. Говорят, что такие покойники телесно к дьяволу уходят, как пророки телесно уходят на небеса.

– Вздор, – заявил пономарь, но всё же перекрестился. – Зарыли абы как. Вода с холма стекает, вот и подмыла могилки.

Лаврентий настаивать не стал, хоть по лицу и было видно, что убеждён в своём мнении.

– Господь с ними, – сказал Алексий. – На днях досыплем землю, кресты по-новой установим. Поминовение проведу. И не болтайте никому. Без того народ пуганый.

– Слышал в Тайтурке такое же, – хмуро добавил староста. – И на Торском погосте. Могилы везде проваливаются.

Алексей взглянул на него.

– И что это по-твоему?

Некоторое время Лаврентий молчал. С опаской глядел на просевшие могилы.

– Кто его знает… Может, дьявол войско к судному дню собирает? Когда мёртвые на живых пойдут.

«Если и так, то почему именно эти провалились?» – подумал Алексий. Он помнил, как погибли казаки. Пальнули друг в друга, повстречав абаса. Самоубийцами они не были, потому и похоронены на погосте. Может, и те, в Торах и Тайтурке, в землю провалившиеся, тоже жертвы демона? Вдруг с остальными такое случится?

– Можешь узнать, из-за чего те в Торах и Тайтурке скончались? – попросил он старосту.

Лаврентий с явной неохотой кивнул. Тогда Алексий повернулся к пономарю:

– А ты, Ефим… Не знаю, кто и где твоего Данилку упокоил… Отправляйся туда и взгляни, что с могилой.

Уже в одиночестве Алексий отправился к могиле Туяны. Трава на холмике ещё зеленела. Вороны изгадили правую сторону креста. Алексий подобрал опавшие берёзовые листья, попытался стереть серо-жёлтый помёт, но тот засох основательно. Пусть так. Всё равно этот крест мало что значит. Туяна по-настоящему христианство не приняла – согласилась на крещение, лишь бы от Писона уйти. Да и под холмиком покоится не тело, а обугленные останки, найденные под головёшками сгоревшего летника. Нет здесь Туяны. Дух её стал каким-нибудь местным эжином – покровителем ближайшей горы, речки, болезни. Так происходит, уверяют братские, если скончалась помощница шамана. К тому же скончалась мученической смертью, по злодеянию. Во время похорон Алексий даже не возражал, когда в гроб клали праздничный наряд покойной, седло и кое-что из личных вещей. Он и сам, улучив момент, сунул в почерневшие костлявые пальцы Туяны её нож – тот самый, которым убил Тохума.

Постояв над могилой, Алексий тщился вспомнить что-нибудь радостное, но душа омрачалась лишь мыслями о злополучном дне, когда братские совершили ужасное.

– Прости, Туяна, что разрешил такому случиться, – проговорил он, обращаясь уже не к холмику с крестом, а к окружающей погост роще, синему небу, горам, дремлющим под шапками облаков. – Прости. И помоги в борьбе со злом.

* * *

Чтоб обновить провалившиеся