Тунка - Денис Владимирович Гербер

– Ангивче! Откуда ты взялся? Я считал, тебя нет давно.

Старик поднял руку и, прижав ладонью дыру, произнёс:

– Правильно, того Ангивче давно нет.

Один из лежащих мужиков добавил:

– Зато есть Решето – вор и чернокнижник. Крести его, пусть хотя б сдохнет с человеческим именем.

Алексий поднялся по лестнице в прихожую, заглянул к Черепанову. Приказчик всё ещё беседовал со своей бабой, уже подсев к ней поближе и скинув с плеч кафтан.

– Андрей Данилович, дозволишь с твоим пленным без лишних ушей обговорить? В казёнке с ним пообщаемся.

Черепанов подумал, взглянул на бабу, словно испрашивая от неё ответа. Затем сказал:

– Добро, но караульного на входе поставим. И дождись меня после.

Ангивче вынули из узилища и отвели в казёнку, где дожидался Алексий. По просьбе пресвитера, обоим принесли кружки с чаем. Седой шаман хлебал, не наклоняя головы, и жидкость не вытекала и даже не сочилась сквозь дыру. «За длинную жизнь чему только ни научишься», – подумал Алексий, глядя на это.

– Расскажи, Ангивче, что случилось, раз ты к старости с разбойниками заодно?

Шаман допил чай, положил пустую кружку на солому рядом с собой. Прикрыв дыру ладонью, сказал:

– Жизнь, после того как ты ушёл, совсем дурной сделалась. Олени и собаки у всех в округе умирать стали. Дети тоже. Люди ко мне за помощью приходили, но после камланий вообще мор начался. Слух прошёл, что я зло творю. Ну и перестали обращаться. Следующую зиму впроголодь просидел, едва жив остался. Съел псов, затем священных оленей. – Он обтёр ладонью пот со лба и снова приложил к щеке. – А на следующий год подался в зимовье к оросам, чтоб работу найти. Лодки помогал смолить, сети плести, рыбу солить. Разное, в общем. Платить мне не платили – только кровля и харч. Иной раз затрещины перепадали.

– Многие так живут, – сказал Алексий. – И мне туго приходилось.

Кивнув, Ангивче продолжил:

– После к вину пристрастился. С горя кто не запьёт? Во время одной гулянки там в зимовье пырнул рыбака ножом. Не сам, наверное. В беспамятстве был. Но все бражники на меня показали. Оклеветали или нет – какая теперь забота?

– И что же дальше?

– Что дальше? Знаешь ведь, где после такого оказываются. На руднике за Морем, в кандалах. Несколько лет там вшей кормил, выжил едва. Затем бежал во время пересылки. С тремя такими же доходягами. Скитались по степям и предгорьям. Один спутник мой от слабости издох, другого подстрелили. Меня снова на каторгу – уже под другим именем, за бродяжничество. Там легче было, в основном дрова пилил.

Алексий задумчиво посмотрел на зажатую в руках кружку с чаем.

– По-другому ты стал разговаривать, Ангивче, – сказал он. – Прямо как русский.

– Если кто корней лишился, то мотает его в разные стороны. Любым может стать, только не собою прежним. Ты ведь и сам неузнаваем. Если б я раньше не слышал про твою судьбу, то ни в жизнь не догадался бы. Хотя, если в глаза посмотреть, вспоминается тот, с кем дед общаться предостерегал. Ты всё тот же, хоть и священником стал, имя другое получил.

– Скажи, а ты вправду креститься желаешь?

Ангивче отмахнулся и прилёг на солому.

– К чему мне это? Чтоб в аду оросов гореть? С тобой хотел повидаться, вот и всё. Только не говори, что молиться за меня будешь и грехи отпустишь. Я знаю, кто ты на самом деле. Единственный, кто это знает.

Алексий не находил, что сказать. Он ощутил подобное тому, что испытал недавно около могилы Туяны: вместо ожидаемых добрых воспоминаний на душе гадко и пасмурно. Глядя на Ангивче, невольно вспоминаешь мать, нападки Тыкульчи, расправу на урикит, горящие чумы с телами, бледную ногу прижатой к дереву девчонки… Почему прошлое – в любом отрезке, куда ни ткни – неизменно связано с болью? Покуда думаешь о сегодняшнем и завтрашнем – всё хорошо, но позади скрывается только ужас. Хоть памяти себя лишай.

– Несколько вёсен назад был на месте старого жилища, – сказал Ангивче. – Чум и все постройки исчезли, будто там никогда ничего не было. А идолы, которые в стороне, помнишь? Они остались. Двое упали, третий покосился. И лишь один твёрд как дерево. Тот самый, который тебя изображает.

– И что с того?

– Не знаю. Я тогда подумал: судьба моя прочнее, чем кажется, с тобой связана. Вот и сейчас в остроге рядом оказался. Против своей воли.

– Сам на встречу со мной вызвался.

– Это так… – вздохнул Ангивче. – Потому и вызвался – понял: неспроста всё это, неспроста.

– Может, тогда и веру мою примешь?

Ангивче приподнялся и с какой-то недоброй усмешкой взглянул на пресвитера.

– Нет никакой твоей веры. Как и моей. Правильные дела есть, вот и всё. А говорить не о чем. Ты лучше чая для меня ещё попроси. Сделай доброе, а?

– Попрошу. Но в другой раз ещё поговорим.

– В другой раз – это когда? Меня казнят вскоре.

– Когда я тебя крестить буду – вот когда. Пока ни с кем не разговаривай, Ангивче. И каждый раз требуй, чтоб крестили тебя. Слышишь? Иноземцу отказать не вправе. А я подумаю, как тебе помочь. Завтра у меня дело важное. Как вернусь – загляну.

Когда старого шамана вернули в тёмную, Алексий остался дожидаться Черепанова на крыльце казачьей управы. Он уже решил, о чём будет говорить, и потому просто стоял, в бездумье оглядывая острог. Мужики, что недавно ползали по соляному амбару, теперь проверяли кровлю ясачной конторы и склада. Другие приколачивали новые перекладины к лестнице, ведущей на галерею. Возле колодца зевала чёрная сука по кличке Тяпа.

Вскоре показался приказчик. Выйдя на крыльцо, он облокотился на перила рядом с Алексием.

– Ну что, поговорили? – протянул он, осматриваясь.

– Поговорили, Андрей Данилович. Крестить его, окаянного, буду.

– Как скоро?

– В следующее воскресенье.

Черепанов скосился и покачал головою.

– До воскресенья ждать не можем. Послезавтра в Иркутск их всех отправляю. Сам туда поеду. Так что в эти дни крести. Чего тянуть?

– Наставительные беседы провести нужно. Подготовить душу и ум язычника к таинству. Главное ведь – не в воду погрузить, а сердечная любовь к Искупителю.

– А-а, да брось!.. Раз сам просит, значит, созрел давно.

– Нет, не созрел. Это уж священнику решать.

Приказчик, склонив голову, плюнул.

– Ты пьян, что ли? Душок чую.

– Поминали кое-кого. Там ещё такое, Андрей Данилович… Сдаётся мне, тынгуз знает, где награбленное.

Черепанов повернулся, ухватился большим и указательным пальцами за свой