Тунка - Денис Владимирович Гербер

А пресвитер приступил к чину крещения, без крещаемого. Сам к себе обращался и сам же отвечал, как скоморох на потешном представлении. Алексий рассчитывал продолжать так до освящения воды, а далее сделать вид, будто забыл наполнить купель. Либо сам к реке направится, либо караульного с ведром пошлёт.

На душе было тяжело и волнительно. Если караульный войдёт и не обнаружит тынгуза, отважится ли он без благословения заглянуть в алтарь? Наверняка – да. Лучше епитимью на исповеди получить, чем десять раз плетью по спине.

Алексий дошёл до отречения от сатаны, сам же дунул и плюнул на стену. В это мгновенье за иконостасом что-то громко брякнуло. Видимо, Ангивче вышиб оконницу. Повысив голос, Алексий принялся читать «Символ веры»:

– Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым!..

Когда через минуту-другую закончил и направился за ведром, дверь неожиданно отворилась. Алексий застыл: в проёме показался не караульный. Там стоял сам Ангивче. Пока Алексий недоумённо смотрел на него, шаман поднёс ладонь к дырявой щеке и сказал:

– Не нарочно, так вышло.

– Что?.. Что ты наделал?

– Сдается, кончил его.

Они вышли наружу, где расходился погожий осенний день. Солнце согревало холм, церковь и возвышающеюся по левую сторону крепостную стену. Туман согнало вниз к Иркуту, где его вместе с теченьем неспешно тянуло на восток. Пройдя вслед за Ангивче к алтарному окну, Алексий заметил лежащего в сухой траве караульного. Лицо у того было окровавлено, штаны чуть приспущены. Рядом валялось полено, блестела слюда из выбитой оконницы.

– Как так вышло? – спросил пресвитер.

– Кажется, он по нужде пошёл, а я тут выбирался… Не знал, что делать. Схватил полено и по голове его. Не нарочно, клянусь!

– Нарочно, не нарочно – какая теперь разница.

Алексий присел рядом с караульным, коснулся его щеки – колючая и прохладная. Он расстегнул одёжку, приложил ухо к груди. Не различил ни дыхания, ни биения сердца. Ему сделалось жутко: когда же прекратится эта бесконечная череда смертей, сколько ещё людей около него погибнет? С детства, с самого рождения это продолжается, а он словно не замечает. Давно пора в пустынники, подальше от живых. Или самому… Совесть вгрызлась в душу, будто собака в кость.

– Не помочь ему… – произнёс шаман виновато. – А нам поторопиться нужно. Или останешься?

– Не останусь, Ангивче. Не останусь.

Алексий наскоро прочитал молитву об упокоении, не упоминая лишь имени, которого не знал. Затем сходил в казёнку, сменил облачение на мирскую одёжку и вернулся. Они с шаманом спустились к лошадям, взобрались в сёдла. Тропой через заросли проехали вдоль берега, где лежали развалившиеся лодки. Через несколько минут, отдалившись от острога, выбрались на торговую дорогу.

– Лучше было б тебе остаться, – сказал Ангивче. – На меня бы всё свалил. Синяк бы тебе или шишку оставили для убедительности.

– Знаю. Но нам ещё вместе абаса ловить. Забыл?

– Помню, как же. Только теперь, когда я этого поленом… теперь и нас ловить начнут.

– И без того бы начали. Я приказчику наврал, будто тебе про награбленное добро известно. Он в такое вцепляется – не оттянешь. К счастью, приказчик пока не в остроге.

Ехать в открытую по торговой дороге было боязно – мало ли кого встретишь. Алексий рассчитывал, что тревога уляжется, когда свернут на тропу к заимке Амосовых. Но и тогда успокоение не пришло. «Тревожимся, значит, не находимся в благодати божьей», – вспомнились поучения духовника. Какая уж тут благодать после того, что натворили в храме?

Они пересекли поле, спешились в роще и привязали лошадей. Алексий подошёл к дому – проверить, что там поменялось за последние дни. Яма перед крыльцом была зарыта. Над ней возвышались три каменных нагромождения с крестами.

– Странное место для могил, – заметил подошедший Ангивче. – С порога – и сразу в нижний мир?

– Когда абаса встречаешь, и такое бывает.

Алексий зашёл в избушку, осмотрелся. Внутри всё ещё находились ветви и тонкие берёзовые стволы, но сейчас всё лежало в стороне единой кучей. На столе остались порох и пули. В углу стояло ружьё, которое Лаврентий почему-то не взял – должно быть, опасался выстрелить в невинного, если ум его снова омрачится. А может, предвидел, что пресвитер сюда наведается и решил оставить ему – в поисках нечисти пригодится.

Над дверью Алексий заметил торчащую из-под наличника бумажку. Вынул её и развернул. Чернилами было мелко и ровно писано: «Иду я, раб Божий Лаврент, в чистое поле, широкое раздолье. По правую сторону – два ангела, по левую – два архангела. Надевают на меня неизносимую ризу. В ней никто меня не тронет: ни колдун, ни колдуница, ни еретик, ни изретник, ни баба долговолосая, ни девка темногрудая, ни парень-комарок, ни мужик-стригунок. Из ружья никто не застрелит и саблей никто не зарубит. Тело моё – древо, кости мои – камень. Аминь, аминь, аминь». Прочитав, Алексий сунул бумажку обратно за наличник – поглубже, чтоб не было видно. Подумать, так старосте несказанно повезло. Он в нескольких шагах от абаса находился и до сих пор жив. Может, и вправду его заговоры хранят?

Порох и пули Алексий добавил к своей поклаже на лошади. Ружьё накинул через плечо. Когда снова уселись верхом, Ангивче спросил:

– Куда дальше?

Алексий развернул лошадку мордой к востоку, указал на берёзы с вороньими гнёздами.

– Те, кого мы ищем, подались туда. Выходит, и нам туда же.

6

Каждое утро Алексий просыпался удручённым. Он ощущал кровавый след позади себя – след длиною в жизнь. «Чем я лучше абаса? – размышлял он. – Ещё неизвестно кто из нас больше умертвил». Затем продолжались поиски, дневные заботы, и мрачные думы на время отступали.

Уже четыре дня они с Ангивче пробирались по распутице, сквозь заросли, через болота и горные кряжи. Они двигались за абасом по невидимой человеческому глазу тропе. Иногда выбор направления был очевиден, иногда приходилось вставать лагерем, думать и ждать знака.

– Как понимаешь, куда идти? – спрашивал Ангивче. – Уже прозреваешь глазами эндекит?

– Скорее не вижу, а чувствую, – пояснял Алексий, – порою являются подсказки.

До недавнего времени ему самому было невдомёк, из какого невидимого источника приходит понимание. В детстве это случалось в момент пробуждения, но после того как он бросился в Несущую Воронки Реку и побывал на последней границе – границе между жизнью и смертью – подсказки стали возникать часто, в разное время суток. Они будто просачивались сквозь прохудившийся полог, прикрывающий щель между мирами.

Поначалу Алексий боялся этого. Боялся решений и поступков, совершённых под влиянием извне.