Тунка - Денис Владимирович Гербер

– Не стрельнёшь в себя?

– Коли сатана подтолкнёт на грех, так и без ружья обойдусь.

Алексий на прощанье осмотрел старосту. Лаврентий сидел на земляной куче, весь перепачкавшийся – как мальчишка.

Обойдя дом, Алексий остановился и снова глянул на восток, где торчали берёзы с вороньими гнёздами. Отчего-то подумалось, что страшные гости ушли туда. Тропы в этом направлении не было, земля бугрилась и поросла кустарником. Но вместе с тем казалось: нечисти пройти между этими берёзами было бы удобно.

5

Когда Ангивче привели в казёнку, у него были распухший нос и здоровенный синяк под левым глазом. Брякнув кандалами, шаман уселся на солому, игриво осмотрел Алексия.

– Ну что? О вере русской говорить будем?

– Хочешь – поговорим… Кто тебя отделал? Свои? Казаки?

– Свои.

Алексий подсел ближе к шаману, опасаясь, как бы не подслушал караульный.

– Скажи, Ангивче, дружки твои, разбойники, в горах нечисть встретили. Что там было?

Старый шаман посмотрел на Алексия уже без напускной игривости.

– Это Харги одного из духов-помощников на землю послал. Несколько раз я близость его чуял. И тогда… предостерегло что-то на юг пойти. Эти дурни отправились и поубивали друг друга.

– Много знаешь про этого духа-помощника?

– Почти ничего. Такие в наших землях не появляются. Буга обороняет, не выпускает их из нижнего мира. Дед рассказывал, но плохо теперь помню. Встретившие его разума лишаются и зло творят. Но ты и сам про это знаешь. Говорят, уже немало народу в долине умерло.

Алексий посидел в раздумьях. Где-то над кровлей тоскливо подвывал ветер. Горланили вороны, давно облюбовавшие часть крепостной стены слева от ворот.

– Он далеко выбрался, а сюда вместе с погибшим мунгальцем пришёл, – сказал Алексий. – Сахалары в якутских землях его абасом называют. А я абаса этого выследить обязан.

– Убить хочешь?

– Вряд ли такую нечисть убить можно. Обратно загнать – и то хорошо. А ещё… спросить надо кое о чём. Дед твой не рассказывал, как с таким злом справиться?

Ангивче, не отнимая ладони от щеки, медленно кивнул.

– Не про твоего абаса говорил, но всё же… Есть два пути. Первый – спасаться от зла, бежать. Второй – самому преследовать. Тогда злой дух начнёт убегать – иначе не сможет. Буга помогает не отступающим, а идущим на бой со злом. Тут главное – страх преодолеть, иначе не выйдет.

– Нет страха у меня. И не хвастовство это. Готов преследовать врага, но сначала ведь нужно найти его. Я уверен, Ангивче, этот абас ходит особыми путями. У него своя тёмная эндекит с притоками. Шаман, разговаривающий с духами, способен ту реку отыскать. Ты поможешь? У тебя мусун самого Дябдяра.

Ангивче усмехнулся и указал взглядом на цепь меж запястьями.

– Как я тебе помогу? В тёмной не покамлаешь.

– Зачем же в тёмной? – совсем тихо сказал Алексий и присмотрелся к щелям меж досок: не подслушивает ли караульный. – Освободим тебя, Ангивче.

– Освободишь? После моих-то злодеяний?

– За злодеяния перед Господом ответишь. Глядишь, искупятся ещё грехи. Я тебя собственноручно из неволи вытащу. А ты поможешь абаса отыскать. Согласен?

Ангивче долго не отвечал, вертел пальцами соломинку. Алексий догадался, что за мысли гложут старого шамана: наверняка вспоминает предостережение о том, что с Идущими Между нельзя связываться. Но лучше ли снова в кандалах на каторгу отправиться – это при хорошем исходе, а при плохом – в петле висеть?

– И что, вправду меня освободишь? – спросил шаман, посмотрев в глаза Алексию. – Не побоишься? Тебя накажут.

– Не побоюсь. Есть вещи пострашней наказаний. Вопросы без ответа, например. Готовься, если на свободу желаешь. Завтра же крестить тебя буду.

* * *

В памяти всплывали наставления архиерея Иннокентия: «Главное препятствие миссионеров – разность языков и обычаев. Как объяснить тынгузам, корякам и чукчам про то, что они в глаза не видели? Про хлеб и вино, к примеру. Или библейское изречение, про верблюда и игольное ушко. Вино тарасуном или оленьей кровью заменять? А верблюдов лошадьми или тюленями? Это ж какая кощунственная и поганая химера из священного писания выйдет! Слышал, на камчатских землях с аборигенами не хлеб, а рыбу преломляли! Нет, нужно и миссионеров и обращаемых языку друг друга обучать». Покойный архиерей в этом возлагал большие надежды на Алексия. Видел в нём зыбкое звено, скрепляющее два мира.

Пресвитер вспоминал об этом с камнем на сердце. Не ради спасения души он собирается крестить аборигена. И не скрепляет он союз русских и тынгузов, а разъединяет. Что сказал бы духовник, узнав про такое?

Время для мнимого таинства и побега выдалось подходящее. Черепанов с отрядом ещё находился в Иркутске. Оставленный за старшего десятник бражничал с казаками в кабаке. В остроге и слободе уже несколько дней было спокойно и почти безлюдно. Даже исчезновение старосты и пономаря никто не заметил.

Ангивче привели в церковь на рассвете – как и просил Алексий. Караульный в такую рань наверняка бы начал дремать, и пресвитер попросил бы его выйти из храма. Но сонный казак изначально решил дожидаться снаружи, примостился на чурбаке у дверей.

Алексий принёс из казёнки холщовую рубашку и штаны, сермяжный зипун, сапоги и рукавицы – всё, что полагалось по недавнему императорскому приказу о поощрении крещения «пребывающих во тьме неверия». Пока Ангивче избавлялся от своего рванья, Алексий достал медное распятие.

– Готов поверить в истинного бога и спасение всех людей? – спросил он шамана.

– А ты сам поверил? – усмехнулся Ангивче. – Мне человек-крест не нужен. А новое имя и подавно. Слышал, будто деньги дают.

– Дают. – Алексий вручил ему три рубля из церковной казны. Два с копейками оставил себе. – Я сейчас вид сделаю, будто таинство провожу. Оглашение начну и прочее. Это чтоб караульный снаружи не заподозрил. Придётся в алтарь тебя запустить. В заднее оконце полезешь. Как выберешься – спускайся с холма. За сарайкой две лошади запряжённые стоят. Ожидай меня. Не приду вскоре – скачи к Зун-Мурин. Там жди у реки, подальше от глаз. Распятие надень, так лучше будет. Если кто остановит, представляйся любым русским именем. В такой одежде тебя за беглого не примут. Ну а если к полудню я и там не появлюсь – дальше, как знаешь, Ангивче. Тебе скрываться не привыкать. Всё, поспеши!

И в храме началось невообразимое, греховное. В алтарь прошёл тынгузский шаман – он же преступник, ненадолго освобождённый от кандалов.