Три раны - Палома Санчес-Гарника

– Вы звонили мне и спрашивали про Мерседес Манрике Санчес.

– Да, да. Меня очень интересует все, что связано с ней. Вы знали ее?

– Да, конечно, я ее знала.

– А вы можете рассказать мне о ней?

И снова наполненная недоверием тишина, сводившая меня с ума. Я старался держать себя в руках. Нельзя было позволить себе снова ошибиться и упустить этот шанс навсегда.

– А зачем вам подробности о ее жизни?

– Это сложно объяснить… понимаете? Все произошло как бы само собой. Несколько дней назад я приобрел на блошином рынке коробку, в которой были фотография Мерседес и ее мужа Андреса, сделанная девятнадцатого июля тридцать шестого года, и несколько писем, которые Андрес писал ей в период с сентября по октябрь – тоже в тридцать шестом.

– На блошином рынке?

– Да, я купил ее за несколько евро с прилавка у человека, продававшего подержанные старые вещи.

– И из-за какой-то фотографии и нескольких писем, купленных у старьевщика, вы стали исследовать обстоятельства жизни совершенно чужих людей? Я по-прежнему не понимаю, зачем вам это.

Я решил рассказать ей всю правду о причинах моего интереса к этой паре.

– Это может показаться странным, – на лице моем нарисовалась глупая улыбка. – Да мне и самому так кажется, но с тех пор, как я купил эту фотографию, мой интерес к Мерседес и Андресу превратился прямо-таки в одержимость. Они исчезли сразу после войны, и никто про них ничего не слышал. Они словно испарились.

– Никто не может взять и испариться. Уверяю вас, что для того, чтобы отказаться от своей жизни, нужны очень серьезные причины.

Ее слова парализовали меня. Я почувствовал, что эта женщина знала очень много о том, что произошло с Мерседес и Андресом. Мне нельзя было опростоволоситься, я должен был завоевать ее доверие.

– Согласен, – подтвердил я, сглатывая слюну и думая, чтó стоит говорить, а чтó – нет. – И мне очень хотелось бы знать, какими были серьезные причины, заставившие эту пару исчезнуть.

Очередная мучительная пауза, она словно взвешивала, стоит ли продолжать наш разговор.

– Вы, кажется, упомянули, что вы писатель? – наконец спросила она.

– Да, по крайней мере, пытаюсь им стать, хотя пока, по правде говоря, без особого успеха. Но это моя страсть.

– Молодой человек, хороший писатель не должен стремиться к успеху, иначе он захлебнется в этом желании и утратит возможность творить.

– Возможно, вы правы, но жить тоже на что-то надо. К тому же, без признания никто не станет читать мои книги, а значит, они никому не будут нужны. Это как если бы архитектор построил прекрасное здание в абсолютной пустоте, где его никто не сможет увидеть и оценить. Зачем прикладывать столько усилий, если мои книги никому не послужат?

– Достаточно, если они послужат вам лично, если вместо признания, о котором вы говорите, придет удовлетворение от осознания хорошо проделанной работы.

– Звучит прекрасно, но принять это сложно. Говорю как человек, который всю жизнь пытается утешать себя этим правилом – как раз для того, чтобы сохранить самооценку и удовлетворение.

Усталый вздох.

– Вашему поколению все слишком легко дается.

– Быть может, вы правы. Для меня писать – значит жить, я счастлив, когда пишу, и не мог бы, да и не умею заниматься ничем другим. Но я мечтаю найти особую историю, создать роман, который обессмертит меня и увековечит себя, переживет меня и сможет быть актуальным в любой эпохе. Да, это звучит самонадеянно и глупо, но уверяю вас, что все обстоит именно так – не знаю, понимаете ли вы меня.

– Прекрасно понимаю, – снисходительно ответила она. – Я была безумно влюблена в писателя. Он думал так же, как вы, мечтал о бессмертии, но жизнь не дала ему шанса, о котором вы говорите, – она замолкла, но я внимательно слушал, не произнося ни звука и ожидая продолжения. – Я так понимаю, что эта ваша история связана с Мерседес и Андресом.

– Совершенно верно. Но я пишу художественное произведение и не собираюсь разглашать подробности жизни реальных людей.

– Понятно. Могу себе представить.

– Сеньора, вы знаете, что приключилось с четой Мерседес и Андреса?

– Это длинная история.

При этих словах сердце мое забилось так сильно, что мне пришлось сделать глубокий вздох, чтобы успокоиться. Я молчал, мысленно моля ее рассказать мне все, и от напряжения неосознанно сжимал губы – до боли в челюстях.

– На ближайшие дни у меня намечено несколько важных дел. Когда я с ними закончу, то позвоню вам, и, если вас еще будет интересовать история Мерседес и Андреса, расскажу все, что знаю.

Я открыл рот и снова закрыл, как дурак. Меня поманили конфеткой, но ничего не дали.

– Я буду вам крайне признателен, право слово, и с нетерпением буду ждать вашего звонка.

И снова мучительная тишина. Поколебавшись секунду, я решился спросить:

– А как вас зовут?

– Тереса Сифуэнтес Мартин. Я очень хорошо знала этих людей, особенно Мерседес. Война сделала нас сестрами, а мир разбил наши сердца.

Глава 17

Артуро посмотрел на наручные часы, когда-то принадлежавшие его отцу. Каждый раз, глядя на желтоватый циферблат, он пытался вспомнить его лицо, но в памяти всплывали лишь размытые черты. Через час должно было состояться собрание во дворце маркизов Эредиа Спинола, где предполагалось разместить штаб-квартиру свежесозданного Альянса антифашистской интеллигенции[29], членам которого, к великой радости Артуро, его представил сам Рамон Хосе Сендер[30], ставший его наставником. Плеснув воды в умывальник, Артуро умылся и принялся натягивать рубашку. Книга, подаренная ему Сендером, лежала на столе. Рядом с ней валялись исчерканные листки с накарябанными словами – призраки вдохновения, раз за разом истаивавшего и превращавшегося в обрывки бумаги. Взяв книгу, он сел на краю кровати. Металлическая сетка жалобно заскрипела под его весом. «Мистер Уитт в кантоне». Открыв книгу, он прочитал посвящение, которое успел выучить наизусть:

Мадрид, 30 июля 1936 года.

Моему доброму другу Артуро. Пусть путь будет длинным, пусть порою сложным, порою невыносимым, не сходи с него, потому что это означает смерть.

От всего сердца.

Артуро познакомился со свежеиспеченным лауреатом Национальной премии по литературе в конце июля, когда впервые попал на фронт в горах Гвадаррамы. В тот день его как новичка (чтобы понюхал пороху, как сказал командир) поставили одного в ночной караул, дали винтовку, которую он с трудом держал в руках, и назначили охранять голые камни, безлюдную скалу. Компанию часовому составляли только ночные птицы. Артуро проторчал на посту в абсолютном бездействии пять долгих часов. Было темно, он