Три раны - Палома Санчес-Гарника

Он молча открыл дверь.

– Она на проводе. Иди, сынок, возьми трубку.

Артуро прошел по коридору, донья Матильда шла за ним усталой походкой, словно волоча лежавший на ее душе камень.

– Бедняжка, – бормотала она себе под нос, – представляю себе, каково им.

Они вошли в гостиную, и Артуро направился в угол комнаты к телефону со снятой трубкой. Донья Матильда села в кресло и снова принялась за шитье. Она заканчивала темно-серый шерстяной пиджак для Артуро. Такой точно понадобится для его новой работы в серьезной адвокатской конторе. Мальчик должен быть одет элегантно и тепло. У окна устроилась Маура: нацепив на свой короткий нос малюсенькие очки, она читала книгу. Ее внучка Мануэла сидела за столом и прилежно решала математические задачи, приготовленные ей бабушкой. Артуро взял трубку, лежавшую на мраморной тумбочке.

– Да, Тереса.

Затем молча внимательно выслушал ее ответ.

– Я собирался уходить, – короткая пауза. – Хорошо, я дождусь тебя, но сильно не задерживайся.

И попрощался с ней коротким «пока».

– Какие-нибудь новости о ее брате Марио? – спросила донья Матильда, когда Артуро повесил трубку.

– Не знаю, она сейчас едет сюда, чтобы рассказать мне что-то, о чем нельзя говорить по телефону.

– Бедняги, они, должно быть, ужасно волнуются. Столько всего происходит. Боже правый, когда же все это закончится!

– Я ничего не понимаю. Он не мог испариться из тюрьмы, но всех, кто умер в результате субботних событий, уже опознали. Очень странно, что его еще не нашли. Хочется верить, что отсутствие новостей – хорошие новости, по крайней мере, это дает какую-то надежду, – он посмотрел краем глаза на Мануэлу и улыбнулся. – Ты со мной согласна, так ведь?

Девочка на мгновение подняла глаза, посмотрела на него со светлой и понимающей улыбкой и тут же вернулась к своим делам.

– Дай бог, чтобы ты был прав, сынок, дай бог… Такой молоденький мальчик… Такой многообещающий… Горе какое.

Артуро вернулся в свою комнату и устало рухнул на кровать. Его очень беспокоило отсутствие новостей о Марио. Один из ополченцев, охранявших тюрьму, рассказал ему, что в ту субботнюю ночь по дороге на фронт в Талавере из грузовика сбежал кто-то из заключенных. Дескать, его преследовали и застрелили где-то в полях неподалеку от реки Гвадаррама. Но подтверждений этому найти не получилось, просто слухи от одного единственного человека. Делу мешал страх вызвать ненужные подозрения неосмотрительными расспросами. Поэтому он не стал ничего говорить об этом Тересе. Если ее брата убили при попытке к бегству, его имя обязательно скоро появится в списках. Артуро два дня подряд ездил на улицу Санто-Доминго, пытаясь обнаружить среди жутких фотографий убитых лицо Марио. Если тому удалось бежать, скорее всего, у него не было при себе документов, а значит, его фотография могла дожидаться своего часа в одном из этих страшных фотоальбомов, способных заставить содрогнуться самого хладнокровного из людей. Кроме того, Артуро звонил по номеру 16531, организованному правительством для предоставления информации семьям, искавшим пропавших без вести в карусели смерти, в которую превратился Мадрид в последние недели. Но все было бесполезно. Марио не было ни среди живых, ни среди мертвых.

Глава 18

Дон Эусебио упал в кресло с конвертом в руке. Он был совершенно разбит и издерган, его все раздражало. Одно только присутствие жены выводило его из себя. Все, чего ему хотелось, – остаться одному в тишине, закрыть глаза, отдохнуть.

Он посмотрел на конверт. Потом, разрывая бумагу, открыл и медленно прочитал письмо, подписанное врачом Мостолеса доном Онорио. Он хорошо помнил его: высокий, плотный, с темными усами и почти лысой головой. Его одежда пропахла тимьяном и землей. В последний раз они виделись в начале года, после Рождества, на конгрессе по патологиям сердца и хирургии, организованном больницей Принсеса. В голове дона Эусебио зазвучал его уверенный, решительный, мощный голос. Закончив чтение, он облегченно выдохнул: «Марио жив». Дон Эусебио расслабленно закрыл глаза, он мечтал об этом весь день. Его голова упала на спинку кресла и затем набок, на него навалилась необоримая дрема. Письмо, написанное плотным мелким почерком, выскользнуло из пальцев и упало на пол. Раздался легкий скрип двери, но он этого не услышал.

Тереса осторожно заглянула в комнату. Увидела, что отец заснул, очень медленно вошла и закрыла за собой дверь, чтобы не позволить матери ворваться с ее обычной бесцеремонностью. Тихо подошла к креслу, стараясь, чтобы деревянный пол не скрипел под ногами. Подняла письмо и прочитала то, о чем и так знала. Села рядом с отцом, держа письмо в руках, и только тогда дон Эусебио открыл глаза, но так и не двинулся с места, словно сознание еще не вернулось к нему, будто легкое движение пружин под весом его дочери вырвало из объятий Морфея только его тело. Он смотрел на нее без выражения, равнодушно, не сознавая ее присутствия, выпав из не принадлежавшей ему реальности, которая владела им уже несколько недель.

– Папа, я знаю, кто может съездить к Марио, не подвергая никого риску.

– У меня нет сил думать… Я совсем разбит, дочка. Я не справляюсь, у меня нет сил.

– Папа, отдыхай, я все сделаю.

Дон Эусебио снова закрыл глаза, проигнорировав слова Тересы. Какое-то время он молчал.

– Ты ничего не можешь сделать, – пробормотал он бессильно.

Тереса не ответила, она не хотела спорить с отцом, момент был неподходящий.

– Где эти две женщины, которые собираются поселиться у меня дома?

– Мать – на кухне, с Хоакиной. Дочь отдыхает в моей комнате.

Дон Эусебио удивленно распахнул глаза и, не двигаясь с места, горько ухмыльнулся.

– Хорошие дела, – он так устал, что слова тяжело падали с его губ. – Я смотрю, они не теряли времени.

– Не в этом дело, папа. Просто Мерседес беременна.

– Беременна? Только этого нам не хватало.

– Им нужно место, чтобы спрятаться. Мы не можем их бросить.

– У нас не богадельня, Тереса. Мне неприятно это признавать, но твоя мать права. У нас сейчас не та ситуация, чтобы принимать гостей – и уж тем более двух незнакомок. Мои дела совсем плохи, мы должны уехать из Мадрида. Если мы останемся, нас убьют. Меня стерегут никем не контролируемые и при этом вооруженные подонки. Я вижу, что они с трудом сдерживаются, чтобы не нажать на курок, и не делают этого только потому, что я им нужен, – он говорил отстраненно, глядя в пустоту, словно река его мысли, выйдя из берегов, текла прямо через рот. – Надо было уезжать, когда все только начиналось. Теперь это гораздо сложнее. Требуются бумаги, а