Мемуары мавра - Лайла Лалами

был недалеко от казармы, а это значило, что Дорантес и Кастильо получили возможность навещать своих жен в любое время. Прислонившись к дверному косяку, Кабеса-де-Вака сообщил, что Гусман пришлет женщинам еду, а нас четверых ожидали на ужин к закату.

– А еще, – добавил он с кривой усмешкой, – он желает, чтобы мы сходили в баню.

В бане нас уже ожидали слуги с наполненными ваннами и разожженными жаровнями. Мы сняли с себя набедренные повязки, серьги, ожерелья, браслеты и амулеты и залезли в ванны. Каким же чудом показались нам эти чугунные лохани! Теплая вода окружила меня, и в считаные мгновения я погрузился в негу. Я закрыл глаза, но первым видением, представшим передо мной, были сотни индейцев в загоне для лошадей в Кульякане, словно агнцы на заклание в канун Ид аль-Фитра. Если бы я ничего не сказал тогда в глуши об осколке стекла, возможно, эти индейцы были бы свободны. Был ли я, пусть и косвенно, виновен в постигшей их судьбе? Смогу ли я когда-нибудь хотя бы пальцем пошевелить, не причинив никому вреда? И что ждет меня самого? Я понимал, что невольника никогда не поселили бы в собственном доме заместителя губернатора, но при этом и свободного человека никогда не отделили бы от троих других свободных людей. Так кем же я был в Новой Испании?

Я открыл глаза. В тускло освещенной бане сквозь пар, поднимавшийся от ванн, лица моих кастильских спутников были едва различимы. Рядом Дорантес плескался в воде, словно ребенок, и восклицал: «Господи, как же хорошо!» Натираясь кастильским мылом, я не сводил с него глаз, как на корабле, который вез нас через море Тьмы. Я пытался предугадать его намерения – глупая затея, но теперь времени на это у меня было в достатке. За последние восемь лет нам часто приходилось полагаться друг на друга, и мне казалось, что отношения между нами никогда не вернутся к прежнему положению вещей. Но оформит ли он юридически и официально в Новой Испании то, что было негласно, но очевидно там, в Стране индейцев?

Завернувшись в полотенце, я пил сок апельсинов, выращенных в испанской роще здесь, в Компостеле, ощущая их терпкий вкус на языке еще долго после того, как чашка опустела. Цирюльник уже ждал, держа в одной руке короткие ножницы, а другую положив на спинку высокого кресла. Когда сел Дорантес, я наблюдал за его превращением в нового человека – ему срезали косы, подстригли бороду, а волосы умастили ароматным маслом. За исключением цвета кожи, напоминавшего светлый миндаль, он теперь походил на любого другого испанца в городе.

Потом настала моя очередь. Большие клочья волос падали на землю под ножницами цирюльника, но мое сердце сдавливала необъяснимая тяжесть. Трудно это описать, но самое близкое ощущение – это когда выходишь подышать воздухом и оказываешься в тумане. Дорантес поднес мне зеркало. В нем я увидел незнакомца – постаревшую версию самого себя, лишенную сдержанности, которую я носил, словно одеяние, многие годы.

Нам принесли одежду: нижние рубашки, штаны, дублеты, плащи, туфли, носовые платки. Слуга сказал, что все это было из личного гардероба Гусмана. От ткани у меня чесалось тело, а штаны безнадежно стесняли движения, поэтому я ходил по бане странной неловкой походкой.

– Рубашка слишком тесна в груди, – пожаловался Дорантес и снял ее совсем.

Но тут кашлянул слуга.

– Сеньоры, губернатор дал совершенно четкое распоряжение. Вас не должны видеть на улицах Компостелы нагими.

Столовая в доме губернатора была затхлая и темная, освещенная всего парой канделябров, стоявших на концах длинного стола, но он легко расхаживал по комнате, показывая разные картины на стене и рассказывая о них.

– Вот – изображение Рождества Христова, – сказал он. – Выполнено в итальянском стиле. Мне очень нравится, как художник изобразил контраст между светом и тенью. А вот – портрет короля. Я ведь когда-то был его телохранителем, но это было очень давно, когда я был молод. Вот этот ковер попал сюда после завоевания Мексики. Когда-то он висел во дворце Монтесумы. Но вы присаживайтесь, сеньоры, присаживайтесь.

Потом Гусман кивнул слугам, и принесли еду: разные овощи, жареную курицу и хлеб, вкус которого показался нам необычным после стольких лет без пшеницы. Он поднял бокал за нас, четверых выживших участников экспедиции Нарваэса, вознося хвалы Господу за наше чудесное избавление и вновь приветствуя нас в провинции Новая Галисия.

– Скажите, – спросил он, – правда ли, что индейцы следуют за вами, куда бы вы ни пошли?

– Дон Нуньо, все не так просто, – ответил Кабеса-де-Вака. – Мы прожили среди них так долго, одеваясь как они, питаясь как они и говоря как они, что они стали нам доверять. И нам удалось милостью Божьей оказать им небольшие услуги в обычных для нас вопросах, которые индейцы сочли необыкновенными. Поэтому каждое племя сопровождало нас в пути к следующему племени. Мы жили среди них в спокойствии. Я полагаю, дон Нуньо, что этих людей можно присоединить к империи мирным путем.

– Это так? И как называются эти племена?

– Их очень много. Дольше всего мы жили среди ававаре – это племя отличных рыболовов, которые мигрируют в сезоны созревания орехов и опунций. Потом мы были у малиаконе, сусола и коайо, а еще у тех, что называются арбадао и культальчульче. Это все кочевые племена. Но, перейдя через горы, мы начали встречать племена вроде кучендадо и хумано, которые живут в постоянных поселениях. Все индейцы без исключения умело обращаются с луками и стрелами, хотя, конечно, никто из них не способен оказать сопротивления даже небольшим нашим отрядам. Поэтому я и хочу еще раз подчеркнуть, что имперские поселения можно основывать мирным путем.

Лицо Кастильо уже раскраснелось от вина, а голос звучал высоко.

– Согласен, – сказал он. – Племена, у которых мы побывали, живут в больших городах и принимают решения на советах. Думаю, Кабеса-де-Вака прав насчет использования военной силы.

Мои спутники хотели убедить губернатора в возможности мирного покорения, но мой опыт говорил об ином. Аземмур уже подвергся бескровному завоеванию, и результат был столь же плачевен, как если бы заговорили пушки. Поэтому я почувствовал, что должен высказаться.

– Индейцы – такие же люди, как и обитатели других стран мира, – сказал я. – Они рождаются и умирают, а между тем и другим живут по собственным законам и обычаям: по-своему молятся Богу, радуются, воспитывая детей, и, когда приходит время, оплакивают умерших. Они не стремятся к войне, но не отступят, если ее им навязать. Они хотят только жить в мире.

– Да, да, – согласился Гусман. – Но есть ли у них какие-нибудь металлы?

Губернатору