Мемуары мавра - Лайла Лалами

– У хумано есть медные колокольчики. Красивые вещицы, вырезанные в форме человеческого лица.

– Но это не считается, – поспешил добавить Кастильо. – Их, скорее всего, привозят с юга. По правде сказать, мы не видели никаких металлов. У индейцев на севере мы не видели ни шахт, ни золота, ни серебра. Большинство племен, у которых мы жили, были довольно бедны.

– Понятно. А вы смогли бы нарисовать карту этой местности?

Над столом повисло молчание.

Губернатор удивленно огляделся по сторонам.

– Я не вовремя? – спросил он. – Почему вдруг все замолчали?

– Зачем вам карта? – поинтересовался Кабеса-де-Вака.

– Я – губернатор Новой Галисии. Моя обязанность – знать земли, которыми я управляю от имени империи.

– Дон Нуньо, – заметил Кабеса-де-Вака. – Новая Галисия заканчивается там, где начинаются горы. Племена живут по другую сторону этого хребта.

– Весь этот континент – часть империи, – улыбнулся губернатор. – Я представлю здесь корону. Мой долг – умиротворение дикарей, которые могут представлять для нас угрозу.

– Но именно это я и пытаюсь вам все время объяснить, – возразил Кабеса-де-Вака. – Индейцы вовсе не представляют угрозы. Их можно убедить принять нашу веру без военного вмешательства. Они – добрый и миролюбивый народ.

Кабеса-де-Вака вцепился в подлокотники своего кресла с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Я вдруг вспомнил, как много лет назад он взял в долгий поход на Апалач сборники поэзии. Похоже, он верил, что всегда возможно воззвать к благородству человека.

– Уважаемый сеньор, – ответил губернатор, – вы еще увидите, что даже самые расположенные к индейцам люди не отрицают, что они убивают собственных младенцев, обращаются со своими женщинами как с животными, практикуют содомию и поклоняются камням. Если вы по каким-то таинственным причинам желаете их защищать, то воля ваша, но я не думаю, что попытка убедить нас, что они – добрый и миролюбивый народ, приведет к успеху.

После этого он встал из-за стола и предложил присоединиться к нему в гостиной.

Мы надеялись поднять вопрос об индейцах, оставшихся в Кульякане, а не разговаривать о северных племенах, но теперь стало до боли очевидно, что с кем-то вроде Гусмана это бесполезно. Было в нем что-то грубое и упрямое, что-то неподвластное силе слова.

Я был вынужден пересказать этот разговор Ойомасот в тот же вечер, когда зашел проведать ее в кладовую в казарме.

– Мы поговорили с Гусманом о людях, – сказал я.

Слова выходили из меня с трудом, с запинками и долгими паузами. И пока я говорил, на ее лице все яснее становились видны разочарование и стыд.

Мужчины и женщины, доверившиеся нам, вверившие нам свои жизни, останутся в Кульякане навсегда. Почтение, которым некогда светились глаза моей жены всякий раз, когда она смотрела на меня, начало угасать. Постепенно я снова становился тем, кем был всегда: человеком. Не шаманом, а простым человеком.

* * *

В следующие две недели Гусман встречался с каждым из нас по очереди. Встречи выходили долгими, и мы обсуждали их между собой до поздней ночи. Кабеса-де-Вака, Дорантес и Кастильо охотно рассказывали о странных нравах, свидетелями которых стали, живя среди индейцев, но обычаи и привычки нисколько не интересовали Гусмана. Встречи с ним неизменно заканчивались предложением нарисовать карту. Зная о своекорыстном нраве Гусмана и понимая истинную ценность таких знаний, каждый из них находил свою причину, по которой не мог нарисовать карту. Кабеса-де-Вака заявил, что, как королевский казначей, он связан долгом сообщать любые полученные им сведения в первую очередь высшему руководству Новой Испании, прежде чем раскрывать их другим. Дорантес сказал, что большую часть времени провел в положении пленника и думал только о том, как сбежать из этих мест, а не о заметках для последующих отчетов или карт. Кастильо отговаривался тем, что, как третий по положению среди выживших участников экспедиции, не мог идти против пожеланий двух других. Последним губернатор допрашивал меня.

Гусман встал из-за стола, пожал мне руку и предложил сесть, а потом налил в чашку какую-то темную горячую жидкость.

– Чоколатль, – сказал он. – Его любят в Мехико.

Ничего подобного я прежде не пил – напиток оказался крепкий и горький. На миг мне стало не по себе.

– Говорят, ты родом из Барбарии, – сказал Гусман.

– Верно.

– Знаешь, я однажды был там. Наш корабль заходил на два дня в порт Арзила[42]. Красивый город.

– Могу себе представить, – ответил я. – Хотя никогда там не был.

– Должно быть, Дорантес – хороший хозяин. Ты выглядишь здоровым и крепким. Он сказал, ты был неплохим разведчиком. Что ты говорил со всеми касиками, переводил для них, находил пищу и укрытие всякий раз, когда возникала нужда.

– Сеньор Дорантес льстит мне, – ответил я.

– Еще и скромный! Повезло Дорантесу. Мне самому никогда не везло с рабами, Бог знает почему. В любом случае, поскольку по всем отзывам ты – исключительный представитель своего рода, я хотел бы узнать, сможешь ли ты нарисовать для меня карту.

На столе между нами он развернул хрупкий лист бумаги, на котором тонкими неровными линиями были нанесены очертания континента. Южная часть территории была покрыта названиями городов, рек, гор и равнин, а северная оставалась узкой полосой земли без значков. Указательным пальцем он постучал по пустому месту.

– Вот здесь, – сказал он.

Я оторвал взгляд от карты.

– Дон Нуньо, как вы сами сказали, я – всего лишь раб. Разве слыханное дело, чтобы раб умел читать или писать, а тем более рисовать карты?

Гусман тяжело вздохнул.

– Брось. Я знаю, что ты не умеешь читать и писать, но уверен, что ты знаешь больше, чем говоришь. Вот карта провинции. Вот это горы. Видишь? Представь себе, что ты стоишь перед этими горами. Можешь указать лучшее место, чтобы перейти через них?

– Дон Нуньо, я не умею читать карту.

– Попробуем по-другому, – теперь он заговорил медленнее, тщательно выговаривая каждое слово. – Как далеко за горами первый индейский город? Пять дней пути? Семь? Четырнадцать?

– Точно не знаю, – ответил я. – Не обращал внимания на время.

Гусман долго смотрел на меня. Потом поставил чашку на стол.

– Вижу, следуешь примеру хозяина. Хорошо, – сказал он. – Возвращайся к себе, – и добавил, обращаясь к часовому у дверей: – Приведите индейца.

Индейцем, которого хотел допросить Гусман, оказался Сатосол, шурин Дорантеса. Каким образом они смогли общаться между собой, я так и не узнал. Гусман не просил меня переводить, поэтому, думаю, у него были собственные переводчики. Когда Сатосол наконец вернулся, он пошел не в кладовку к женщинам, где его ожидали мы, а в другую комнату на втором этаже казармы.

– Вот и хорошо, – сказал Дорантес. – Он хотя бы уговорил старика дать ему