Запрещенные книги в Берлине - Дейзи Вуд

показать. Его прислала мне Фелисити – нераспечатанным. Это письмо, которое написала мне мать – моя английская мать, не Фрея – незадолго до своей смерти. Если бы не ты, внучка, я никогда не прочитал бы его. Я уже показал его Шарон, но тебе тоже следует его прочесть. Света хватит?

На улице быстро темнело. Мэдди включила фонарик мобильника и развернула листок, состаренный временем.

«Мой дорогой Бобби,

мне следовало написать тебе это послание еще несколько месяцев назад и передать его Фрее – чтобы она сохранила и показала его тебе, когда ты повзрослеешь. Но я не сообразила тогда. Я могла бы послать это письмо Фрее в Америку, но, если честно, я не уверена, что она передаст его тебе. Невзирая на все, через что мы прошли, я не уверена, что мы всецело доверяем друг другу, даже сейчас. Разве не странно? В итоге я попросила своих родных вручить тебе это письмо, если ты начнешь меня искать.

Мне просто хочется, чтобы ты знал: отдать тебя было для меня самым тяжелым решением в жизни. И пошла я на это лишь потому, что на свете нет другого человека, который мог бы позаботиться о тебе так же, как Фрея Амзель… Прости, Фрея Коль. Она способна любить безмерно и самоотверженно. И расскажет тебе, Бобби, о твоем отце, Леоне, которого мы обе обожали. Я не смогла выйти за него замуж по многим причинам, связанным с войной. И была рада, что его женой стала Фрея, а не какая-то совершенно незнакомая мне женщина. Думаю, у них все сложилось, и сожалею о том, что наша с Леоном любовь вспыхнула во Франции с новой силой. Сожалею ли? Ведь ее плодом – самым прекрасным чудом! – стал ты, дорогой, родной мой Бобби, моя надежда на будущее. Я верю, что ты и Фрею сделаешь счастливой.

Я не люблю говорить о своих чувствах, но нужда заставит. Так вот. Я люблю тебя всем своим сердцем, всей душой, мой дорогой малыш Роберт. Я прежде даже не думала, что способна на такую пылкую и бескорыстную любовь. Я ни разу не позволила няньке тебя искупать, и первые шесть месяцев я по ночам вынимала тебя из твоей кроватки в детской комнате, клала в свою и засыпала рядом с тобой. Это было такое блаженство! Я не боюсь умирать, но все внутри бунтует против неизбежности. И только по одной причине – потому что я не увижу, как ты вырастешь, как повзрослеешь, как найдешь себе хорошую девушку и вы поженитесь, а потом у вас появятся свои дети. Это чертовски жестоко (прости за выражение), но врачи сказали, что мое время на исходе. И, к сожалению, похоже, они правы.

Я оставила Фрее немного денег по завещанию, чтобы она потратила их на твое образование. И я уверена: она найдет им хорошее применение. Она очень добросовестная, да ты уже и сам, должно быть, это знаешь. Кстати: если она когда-нибудь вдруг начнет болтать о том, что заставило ее так поспешно уехать из Берлина, не обращай на это внимание. Просто скажи ей: «Встряхнись!» Все это уже в прошлом, она должна смотреть вперед.

Я уже устала, да и сказать мне больше нечего. Надеюсь, Бобби, ты однажды прочитаешь это письмо и приедешь в Бичвуд – посмотреть на место, где ты родился и прожил три года. Не сожалей о том, что дом наследует Найджел – там на чердаке одна гниль, да плесень, и крыша худая. Лучше вырасти и жить без такого хомута на шее.

Удачи тебе, мой дорогой мальчик! Постарайся стать счастливым.

Тоя любящая мама,

Виолетта Фрамли-Чамберс».

Мэдди не знала, смеяться ей или плакать.

– По-моему, обе твои матери – потрясающие женщины, – сказала она, убрав письмо обратно в конверт и вернув его деду. – Не удивительно, что у тебя все сложилось благополучно.

– Ты права, – кивнул Роберт. – Насчет потрясающих матерей. Виолетта, похоже, была большой оригиналкой. И с характером… Эх, если бы я мог узнать ее ближе.

– Ты уже узнал ее, – сказала Мэдди. – И она знала тебя как никого другого.

Они посидели немного в молчании, а потом дед спросил:

– Как думаешь, что она имела в виду под тем, что заставило Фрею так поспешно уехать из Берлина? Мать ни словом не обмолвилась со мной об этом.

– Похоже, мы этого никогда не узнаем, – ответила Мэдди.

Хотя… одна идея ей пришла в голову. Мэдди столько раз перечитала «Шептания», что почти выучила эти истории наизусть. Один из самых сильных рассказов был о юной девушке, убившей, попытавшегося ее изнасиловать человека – нациста-штурмовика. Героиня заколола его кухонным ножом и спрятала его тело в упаковочный ящик, предназначенный для перевозки в трюме грузового судна. А Ева уже успела выяснить, что случилось с остальными членами семейства Амзелей. Их служанка, Хедвига Мюллер, в 1934 году вышла замуж за Эрнста Амзеля. А вот их постояльца Вальтера Грубе постигла ужасная участь. Ее прояснила короткая статейка в газете: в 1936 году его тело было обнаружено в кофре, выброшенном на берег реки Шпрее. Опознали нациста по его стоматологической карте.

– Теперь это не имеет никакого значения. – Протянув руку деду, Мэдди помогла ему подняться. – Мы должны смотреть вперед, как завещала Виолетта, а на горизонте так много прекрасного. Даниэл хочет узнать у тебя: как ты смотришь на то, чтобы опубликовать рассказы Фреи? Он дружен с редактором одного из ведущих издательств. И тот изъявил желание посмотреть их, если ты не против.

– Ну, конечно же, я не против, – сказал дед. – Чем больше людей прочитают их, тем лучше. Ты разочарована тем, что не связана с ней кровным родством? Я про писательский дар, порой передающийся по наследству.

Мэдди помотала головой.

– Мы и так унаследовали от нее очень много. Подумай сам, чему она тебя научила: самозабвенно любить, быть стойким и неколебимым, не страшиться и не избегать трудностей, а достойно принимать жизненные вызовы и справляться с ними наилучшим образом. Ты усвоил ее уроки и научил тому же маму, а она нас с Беном. Я на время сбилась, но теперь снова на верном пути.

– А как продвигается книга? – поинтересовался дед.

– У меня родилась новая идея, – ответила Мэдди, – больше связанная с домом. Я расскажу тебе подробней, но чуть позже. Когда разработаю ее.

Мэдди писала роман о женщине, решившей отомстить интернетному троллю. Но работа продвигалась медленно, да и персонажи не особо нравились ей. «Это все так тривиально и мелко, – посетовала она как-то Даниэлу. – В сравнении с